Поиск:   
Классическая литература | Сочинения | ЕГЭ 2011 | Биографии Авторов | Краткие изложения | ГДЗ | Английский | Рефераты | Интересные статьи | Контакты
Поддержите ресурс, разместив нашу кнопку на своем сайте
получить код >>
  Реклама:

ГДЗ - Готовые Домашние Задания

Собрание различных готовых домашних заданий (ГДЗ) для школьников по различным дисциплинам школьной программы!



Геометрия

ГДЗ | Геометрия

Дидактические материалы по геометрии
Б.Г. Зив
9 класс
гдз недоступны
Геометрия 7-9 класс
Атанасян Л.С., Бутузов В.Ф., Кадомцев С.Б., Поздняк Э.Г., Юдина И.И.
гдз недоступны

 

Случайные авторы

Брюсов Валерий ЯковлевичЧернышевский Николай Гаврилович

Русский философ. (12 (24) июля 1828 — 17 (29) октября 1889)

Некрасов Николай Алексеевич

Русский поэт, писатель, публицист. (28 ноября (10 декабря) 1821 — 27 декабря 1877 (8 января 1878)

Смотреть всех авторов

Случайные произведения

Воспоминания о Некрасове

Warning: include(): http:// wrapper is disabled in the server configuration by allow_url_include=0 in /var/www/admin/www/ref.zeyn.ru/gdz/menu.php on line 50

Warning: include(http://ref.zeyn.ru/size.txt): failed to open stream: no suitable wrapper could be found in /var/www/admin/www/ref.zeyn.ru/gdz/menu.php on line 50

Warning: include(): Failed opening 'http://ref.zeyn.ru/size.txt' for inclusion (include_path='.:/usr/share/php:/usr/share/pear') in /var/www/admin/www/ref.zeyn.ru/gdz/menu.php on line 50

       Мы приехали в Петербург в мае 1853 [г.], Оленька и я. Денег у нас было мало. Я должен был искать работы. Довольно скоро я был рекомендован А. А. Краевскому одним из второстепенных тогдашних литераторов, моим не близким, но давним знакомым. Краевский стал давать мне работу в "Отечественных записках", сколько мог, не отнимая работы у своих постоянных сотрудников. Это было очень мало. Я должен был искать работы и в другом из двух тогдашних хороших журналов, в "Современнике". Редактором его был, как печаталось на заглавных листах, Панаев. Я думал, что это и на деле так. Несколько месяцев прошло прежде чем я нашел случай попросить работы у Панаева, которого видел у одного из людей, знавших меня по университетским моим занятиям. Панаев сказал, чтобы я пришел к нему, он даст мне какую-нибудь маленькую работу для пробы, гожусь ли я в сотрудники "Современнику". Пусть я приду завтра утром. Я пришел. Он сказал, что приготовил обещанную работу, дал мне две или три книги для разбора и пригласил меня не уходить тотчас же, посидеть, поговорить. Книги были неважные, не стоившие длинных статей. Я принес Панаеву мои рецензии скоро; если не ошибаюсь, на другое же утро. Он сказал, что к утру завтра он прочтет их; пусть я приду завтра утром, он скажет мне, гожусь ли я работать в "Современнике", и опять пригласил посидеть, поговорить. На следующее утро я пришел. Он сказал, что я гожусь работать и он будет давать мне работу; опять пригласил меня посидеть, поговорить.
       Через несколько времени,-- через полчаса, быть может,-- вошел в комнату мужчина, еще молодой, но будто дряхлый, опустившийся плечами. Он был в халате. Я понял, что это Некрасов (я знал, что он живет в одной квартире с Панаевым). Я тогда уж привык считать Некрасова великим поэтом и, как поэта, любить его. О том, что он человек больной, я не знал. Меня поразило его увидеть таким больным, хилым. Он, мимоходом, поклонившись мне в ответ на мой поклон, и оставляя после того меня без внимания, подошел к Панаеву и начал: "Панаев, я пришел"... спросить о какой-то рукописи или корректуре, прочел ли ее Панаев или что-то подобное, деловое; лишь послышались первые звуки его голоса: "Панаев..." я был поражен и опечален еще больше первого впечатления, произведенного хилым видом вошедшего: голос его был слабый шепот, еле слышный мне, хоть я сидел в двух шагах от Панаева, подле которого он стал.-- Переговорив о деле, по которому зашел к Панаеву -- это была минута или две -- он повернул,-- не к двери, а вдоль комнаты, не уйти, а ходить, начиная в то же время какой-то вопрос Панаеву о каком-то знакомом; что-то вроде того, видел ли вчера вечером Панаев этого человека и если видел, то о чем они потолковали; не слышал ли Панаев от этого знакомого каких-нибудь новостей. Кончив вопрос, он начал отдаляться от кресла Панаева. Панаев отвечал на его вопрос: "Да. Но вот, прежде познакомься: это" -- он назвал мою фамилию. Некрасов, шедший вдоль комнаты по направлению от нас, повернулся лицом ко мне, не останавливаясь; сказал своим шепотом "здравствуйте" и продолжал идти. Панаев начал рассказывать ему то, о чем был спрошен. Он ходил по комнате. Временами предлагал Панаеву новые вопросы, пользуясь для этого минутами, когда приближался к его креслу, и продолжал ходить по комнате. После впечатлений, произведенных на меня его хилым видом и слабостью его голоса, меня, разумеется, уже не поражало то, что ходит он медленными, слабыми шагами, опустившись всем станом, как дряхлый старик.-- Это длилось четверть часа, быть может. В его вопросах не было ничего, относившегося ко мне. Спросив и дослушав обо всем, о чем хотел слышать, он, когда Панаев кончил последний ответ, молча пошел к двери, не подходя к ней, сделал шага два к той стороне -- дальше двери,-- где сидели Панаев и я, и приблизившись к моему креслу (против кресла Панаева) настолько, чтоб я мог ясно расслышать его шепот, сказал: "Пойдем ко мне". Я встал, пошел за ним. Прошедши дверь, он остановился; я понял: он поджидает, чтобы я поровнялся с ним; и поровнялся. И шли мы рядом. Но он молчал. Молча прошли мы в его кабинет, молча шли по кабинету, направляясь там к креслам. Подошедши рядом со мною к ним, он сказал: "Садитесь". Я сел. Он остался стоять перед креслами и сказал: "Зачем вы обратились к Панаеву, а не ко мне? Через это у вас пропало два дня. Он только вчера вечером, отдавая ваши рецензии, сказал мне, что вот есть молодой человек, быть может пригодный для сотрудничества. Вы, должно быть, не знали, что на деле редижируется журнал мною, а не им?" -- "Да, я не знал".-- "Он добрый человек, потому обращайтесь с ним, как следует с добрым человеком; не обижайте его; но дела с ним вы не будете иметь; вы будете иметь дело только со мною,-- Вы, должно быть, не любите разговоров о том, что вы пишете, и вообще, о том, что относится к вам? Мне показалось, вы из тех людей, которые не любят этого".-- "Да, я такой".-- "Панаев говорил, вы беден, и говорил, вы в Петербурге уж несколько месяцев; как же это потеряли вы столько времени? Вам было надобно тотчас позаботиться приобрести работу в "Современнике"; Вы, должно быть, не умеете устраивать свои дела?" -- "Не умею".-- "Жаль, что вы пропустили столько времени. Если бы вы познакомились со мною пораньше, хоть месяцем раньше, вам не пришлось бы нуждаться. Тогда у меня еще были деньги. Теперь нет. Последние свободные девятьсот рублей, оставшиеся у меня, я отдал две недели тому назад ***".-- Он назвал фамилию сотрудника, которому отдал эти деньги.-- "Он" -- этот сотрудник -- "мог бы подождать, он человек не бедный. Притом часть денег он взял вперед. Вы не можете ждать деньги за работу, вам надобно получать без промедления. Потому я буду давать вам на каждый месяц лишь столько работы, сколько наберется у меня денег для вас. Это будет немного. Впрочем, до времени подписки недалеко. Тогда будете работать для "Современника", сколько будете успевать.-- Пойдем ходить по комнате".-- Я встал, и мы пошли ходить по комнате.
       Этому началу первого моего разговора с Некрасовым теперь двадцать девять лет. Разумеется, я не могу ручаться, что помню слово в слово то, что говорил он в эти две, три первые, навсегда установившие мои отношения к нему, минуты, пока я сидел; а он оставался стоять. Но смысл и тон был тот самый, это прошу считать достоверным.
       Мы стали ходить по комнате. Он говорил мне о денежном положении "Современника"; само собою разумеется, чистейшую правду, безо всякой утрировки. (Я в довольно скором времени стал сам знать денежные дела журнала и тогда мог судить, верное ли понятие давал мне о них Некрасов в этом разговоре.) Существенные черты тогдашнего положения "Современника" были: он обременен большими долгами за прежние годы издания. (Не умею теперь с точностью припомнить, какой цифры достигали они тогда, около конца осени 1853 [г.]; быть может, не очень ошибаюсь думая, будто мне помнится, что сумма долгов за прежние годы была около 25 000.) Расходы по изданию едва покрываются с году на год подпискою; да и то лишь при помощи кредита: те из расходов, которые имеют коммерческий характер, производятся в долг, с уплатою из подписки следующего года; главный кредитор -- Прац (хозяин типографии, в которой печатался тогда "Современник"). Он человек с хорошим состоянием, много денег лежит у него в запасе, вне оборотов; потому он охотно терпит отсрочку уплаты долгов за прежние годы с году на год и отсрочку уплат за каждый текущий год до новой подписки. И он не алчный человек, не ростовщик; проценты берет не грабительские. Но цены работ в его типографии много выше, чем в других; это очень убыточно. Он берет дороже других типографщиков не понапрасну: работа у него исправнее и изящнее. Но эти преимущества работы важны лишь для печатания изящных, роскошных изданий, например, книг с хорошими рисунками и на дорогой бумаге. А в журнале, печатающемся торопливо, на обыкновенной бумаге, разница мало заметна и не важна для публики. Потому печатание журнала у Праца имеет результатом совершенно лишний расход в несколько тысяч рублей. (Если не ошибаюсь, тысячи 4 рублей в год.) Следовало бы перенести печатание журнала в другую, менее дорогую типографию. Но до сих пор не было возможности сделать этого, потому что журнал связан с типографиею Праца долгами ее хозяину.-- И так далее, и так далее, с этою же точностью вел Некрасов подробный рассказ и обо всех других сторонах денежного положения журнала. Вполне ознакомив меня с денежными делами "Современника", он перешел к рассказу о своих денежных отношениях к журналу. Хозяин и по совету и по деловому расчету не он один; Панаев имеет на журнал равные с ним денежные права. А Панаеву нечем жить, кроме получения денег из кассы "Современника". Он легкомысленный ветреник, любит сорить деньгами.-- "Я держу его в руках; много растратить нельзя ему: я смотрю за ним строго. Но за всякою мелочью не усмотришь; кое-что он успевает захватывать из кассы без моего позволения; это он таскает из кассы на свои легкомысленные удовольствия. А надобно же нам с ним и жить прилично: беллетристы любят хорошие обеды; любят, чтобы вообще было им приволье и комфорт в квартире редактора. Без того они отстанут от сотрудничества. Поддерживать приятельство с ними стоит очень дорого, потому что для этого надо жить довольно широко; но это расход, необходимый для поддержания журнала",-- и так далее обо всем, относящемся к личным расходам Панаева и его самого, и обо всем, тому подобном.-- "Сам я не в тягость кассе журнала. Когда у меня нет своих денег, я беру деньги из нее или занимаю, делая заем иногда, как заем журнала у книгопродавцев, в магазинах которых его конторы; в особенности у Базунова" (контора "Современника" и в Москве была тогда при магазине Базунова); "вообще, я расходую и деньги подписки и займы журнала, как хочу, на свои надобности. Но у меня бывают временами свои деньги; я из них употребляю на расходы журнала, сколько считаю возможным, а свои заимствования из его кассы уплачиваю всегда все. Не скажу вам, что вовсе не беру никакой доли из его доходов в вознаграждение себе за редакторский труд. Но думаю, что это меньше, чем те деньги, которые расходую на журнальные надобности из моих собственных денег. Видите ли, я играю в карты; веду большую игру. В коммерческие игры я играю очень хорошо, так что вообще остаюсь в выигрыше. И пока играю только в коммерческие игры, у меня увеличиваются деньги. В это время я и употребляю много на надобности журнала. Но не могу долго выдержать рассудительности в игре; следовало бы играть постоянно только в коммерческие игры; и у меня теперь были б уж очень порядочные деньги. Но как наберется у меня столько, чтоб можно было начать играть в банк, не могу удержаться: бросаю коммерческие игры и начинаю играть в банк. Это несколько раз в год. Каждый раз проигрываю все, с чем начал игру. Остаюсь ни с чем и принужден брать деньги из кассы журнала или у его кредиторов, чтоб опять поправиться" {После, когда возобновлял он разговор о том, что как начнет играть в банк, непременно проигрывается, я стал объяснять ему, почему это неизбежно должно всегда бывать так: он иногда понтировал; а по условиям игры в банк понтер, в общей сложности длинного ряда ставок, необходимо проигрывает. Он не подозревал, что это так по самым условиям игры, воображал, подобно почти всем игрокам, что произвольность определения величины ставок дает понтеру преимущества, более чем уравновешивающие те шансы выгоды, которые в пользу банкира. Он только дивился, что он, понтер, всегда остается проигравшимся, и лишь смутно мечтал, что хорошо бы ему приобрести возможность держать банк, потому что банкир, по какому-то странному ходу оборотов игры, вообще, должно быть, больше выигрывает, чем проигрывает.}. Он продолжал говорить, объясняя мне, какие расчеты и надежды можно иметь в денежном отношении на "Современник" и на него, и заключил свое всестороннее, точное объяснение всего выводом совета мне:
       "Вы видите, в каком положении наши дела. Они очень плохи; и нет вероятности надеяться, чтоб они улучшились. Время становится год от году тяжелее для литературы, и подписка на журнал не может расти при таком состоянии литературы. А без увеличения подписки "Современник" не может долго удержаться; наши долги в эти годы хоть не быстро, но росли. Чем это кончится? Падением журнала. И кем держится пока журнал? Только мною. А вы видите, каков я. Могу ли я прожить долго? Панаев говорил, вы уж работаете для Краевского. Он враг нам, т. е. мне. Панаева он понимает правильно и потому не имеет вражды к нему. Когда он увидит, что вы полезный сотрудник, он не потерпит, чтобы вы работали для нас и для него вместе. Он потребует, чтобы вы сделали выбор между ним и нами. Он человек в денежном отношении надежный. Держитесь его. Но пока можно, вы должны работать и для меня. Это надобно и для того, чтобы Краевский стал дорожить вами. Он руководится в своих мнениях о писателях моими мнениями. Когда он увидит, что я считаю вас полезным сотрудником, он станет дорожить вашим сотрудничеством. Когда он потребует выбора, вы сделаете выбор, как найдете лучшим для вас. А пока я буду -- я уж говорил -- до новой подписки буду давать вам на каждый месяц столько работы, сколько будет у меня денег дать вам. Начнется подписка, вы будете писать для меня столько, сколько будете успевать писать".-- После этого он повел разговор о том, какой состав будет иметь книжка "Современника" на следующий месяц, и [стал] соображать, какую работу и сколько работы для этой книжки даст он мне.
       Таково было начало моего знакомства с Некрасовым, и таков был первый его разговор со мною {Продолжение пришлю через несколько дней.}.
       Мне казалось, что человек, говорящий так просто и прямодушно, заслуживает полного доверия. Само собою разумеется, что это оказалось справедливым. Я постоянно видел, что Некрасов держит себя относительно меня совершенно так, как обещал.
       Когда Краевский увидел, что Некрасов считает меня полезным сотрудником, стал и сам считать меня таким. Это предсказание Некрасова сбылось; и дело пошло дальше тем самым ходом, как он предсказывал. Краевский стал говорить мне, что желал бы, чтоб я работал только для него: работы мне найдется достаточно и у него одного. Я отвечал ему, что мне не хотелось бы перестать работать для "Современника" и что я посоветуюсь с Некрасовым. Рассказал Некрасову о предложении Краевского и просил его совета. Он в ответ повторил мне прежние свои замечания о скудности кассы и шаткости дел "Современника", о денежной надежности Краевского, прибавляя, что ему хотелось бы, чтоб я предпочел его Краевскому, но что советовать этого он не может; мне будет вернее держаться Краевского. Я не умел разобрать, как мне следует поступить. Было ясно, что Краевский поставит вопрос так, как предвидел Некрасов: "Если хотите оставаться моим сотрудником, откажитесь от сотрудничества у Некрасова". При безденежье и шаткости положения "Современника" благоразумие требовало последовать совету Некрасова. Но мне не хотелось этого. Я чувствовал привязанность к Некрасову и старался убедить себя, что не будет неблагоразумно смотреть на вопрос не с той точки зрения, на которую становится Некрасов, советуя мне предпочесть Краевского ему. У него иной раз мало, иной раз вовсе нет денег. Но он все-таки не допустит меня слишком нуждаться: как при безденежьи берет у Базунова или у какого-нибудь другого книгопродавца деньги для своих безотлагательных надобностей, так будет находить деньги и для моих. Он полагает, что ему не долго остается жить на свете. Это, вероятно, так. Но это лишь вероятность. А пока он жив, он не допустит меня нуждаться, это не вероятность, а достоверность. Потому, не будет ли мне благоразумнее, наперекор его совету, держаться его? -- Краевский несколько раз возобновлял разговор о своем желании, чтоб я работал исключительно для него, и с каждым разом говорил настойчивее. Я по-прежнему отвечал ему, что посоветуюсь об этом с Некрасовым; говорил с Некрасовым снова и снова, и слышал от него все прежний совет: "благоразумнее будет вам держаться Краевского". Наконец, Краевский сказал мне то, чего, как предсказывал Некрасов, да и сам я теперь понимал, следовало ожидать: "Вам нельзя участвовать вместе и в "Отечественных записках" и в "Современнике". Вам надобно выбрать между много и Некрасовым".-- Я отвечал: "Почему ж мне нельзя участвовать вместе в обоих журналах? Участвуют же в них обоих очень многие другие".-- "Это совсем не то,-- сказал Краевский": -- другие, на которых вы ссылаетесь, кто они, чем участвуют они в журналах моем и Некрасова? Это поэты, беллетристы. Написал стихи или роман, отдал редактору, и только всего. Участия в редакционной работе они не принимают. Я не говорю с ними о делах моего журнала; Некрасов не говорит с ними о делах своего. Они посторонние журналам люди, и отношения между журналами не касаются их. Ваше положение не то. Вы пишете статьи в тех отделах журналов, которые составляют редакционную часть их; вы участвуете в редакционной работе. Я говорю с вами о делах моего журнала, Некрасов о делах своего. Вы по необходимости вмешаны в отношения между нами и нашими журналами. А эти отношения враждебны. Помогать вместе и мне и Некрасову -- это неудобно. Ваше участие в редакционной работе и у меня и у Некрасова растет, и отношения, бывшие прежде только неудобными, становятся неудобными до невозможности. Нельзя долее откладывать решение. Чтобы быть сотрудником "Отечественных записок", вы должны отказаться от сотрудничества в "Современнике". Откажитесь".-- Я отвечал, что посоветуюсь с Некрасовым. Он, выслушав, чем мотивировал свое требование Краевский, сказал: "Теперь, когда вы услышали это от него, я скажу вам, что он прав. Ваше положение сотрудника в двух враждебных один другому журналах неловко и подает повод к невыгодным для вас предположениям. Вы живете вне литературного круга и не знаете, что говорят о вас. Говорят, что вы пишете в "Современнике" против "Отечественных записок", в "Отечественных записках" против "Современника". Говорят, вы передаете мне редакционные тайны "Отечественных записок", а Краевскому редакционные тайны "Современника". Так это или нет, известно лишь мне относительно слуха, что вы предатель тайн Краевского, и ему относительно слуха, что вы предатель моих тайн ему. Ему известна правда об одной половине слуха, но о другой неизвестна. И мне тоже. Выдаете ль вы мне Краевского или нет, я знаю. Но выдаете ль вы Краевскому меня или нет, как могу я знать это? И он, почему может знать, что вы не выдаете его мне? Вы скажете, что я не опасаюсь предательства от вас. Хорошо; но я и вообще не боюсь Краевского. А он боится меня; потому несправедливо было бы требовать, чтоб он пренебрегал слухом о том, что вы предатель. Он совершенно в праве находить невозможным, чтобы вы, участвуя в его журнале, оставались сотрудником моего".-- Я понял, что действительно хочу невозможного, желая убедить Краевского отказаться от его требования, и сказал Некрасову, что, убедившись теперь в необходимости сделать выбор между ним и Краевским, я откажусь от сотрудничества Краевскому. Он отвечал: "не пришлось бы вам раскаиваться. Подумайте хорошенько".-- Я отправился к Краевскому и сказал, что, убедившись в основательности его требования, благодарю его за расположение, которое он всегда оказывал мне, и прошу его принять без гнева мой отказ от сотрудничества ему. Он ждал противоположного и сказал это без утайки; не стал скрывать и того, что не может не осуждать моего решения, кажущегося ему неблагоразумным; но прибавил, что, бывши в самом деле расположен ко мне, остается, несмотря на досаду, которую я сделал ему своим неблагоразумным выбором, человеком, искренно желающим мне добра. Словом, он держал себя при прощаньи со мною, как прилично человеку хорошего тона и, в сущности, не дурной души.-- Кстати замечу, что во все продолжение моего сотрудничества он был неизменно ласков и искренно доброжелателен ко мне, так что я не могу сказать о его отношениях ко мне ничего кроме хорошего; и насколько я знаю его, а я мог в то время узнать его довольно близко,-- я знаю его за человека недурного.-- Когда я пришел к Некрасову и сказал, что остался при своем решении и отказался от сотрудничества Краевскому, он отвечал: -- "Ну, когда дело сделано, то я скажу вам, что, быть может, вы и не будете иметь причины раскаиваться. Действительно, денежное положение мое плохо, но все-таки я думаю, что иметь дело со мною лучше, нежели с Краевским".
       И, разумеется, я не имел причины раскаиваться. Об этом нечего и говорить; потому что, если б я не был доволен своими отношениями к Некрасову, что ж помешало бы мне, сделавшемуся через несколько времени человеком, пользующимся расположением публики, возвратиться к Краевскому? Он не отказал бы мне в хороших условиях сотрудничества. Нуждается ли эта моя уверенность в доказательствах? Вероятно, нет. Но если бы нуждалась, достаточно припомнить один из многих фактов, отнимающих возможность сомнения. Когда я начал писать для "Современника", самым важным и самым деятельным сотрудником его, собственно журнального отдела его, был Дружинин. Этот бойкий журнальный работник любил мальтретировать тех, нападать на кого приходила ему охота; а охота полемизировать была у него чрезвычайно сильная. Главною целью своих нападений он избрал Краевского и восхищался тем, что постоянно раздражает его своими насмешками. Когда Некрасов говорил с людьми, близкими и ему и Краевскому, что вражда между "Современником" и "Отечественными записками" дело напрасное и что лучше бросить ее, Краевский возражал, что он не может примириться с "Современником", пока в этом журнале пишет Дружинин; если Некрасов перестанет позволять Дружинину нападать на него, этим он не может удовлетвориться; в наказание за обиды ему Дружинин должен быть выгнан из "Современника"; он не может допустить, чтобы такой дрянной забияка оставался терпим в литературе.-- Когда я стал писать исключительно для "Современника", я вытеснил из него Дружинина: я писал так много, что для Дружинина, писавшего быстро и много, не оставалось достаточно места; притом его литературные понятия были слишком различны от моих; и при моем возрастающем влиянии на общий тон журнальных отделов "Современника" Дружинин оказался непригодным для него по образу мыслей. Как только [он] увидел, что ему надобно вовсе удалиться из "Современника", Дружинин предложил свое сотрудничество Краевскому и был принят им с распростертыми объятиями. Предположим -- хоть и мудрено предположить,-- что прежде я не знал, рад ли будет Краевский моему предложению вернуться к нему. После приема, сделанного им Дружинину, не могло не стать ясно для меня, что он будет очень рад мне. Ни в одной из статей "Современника", о которых возможно было ему думать, что они писаны мною, не было ничего обидного лично ему, ничего подобного нападениям на него, насмешкам над ним, которыми непрерывно раздражал его Дружинин. И вытеснивший Дружинина из "Современника" журналист несомненно должен был казаться сотрудником, приобрести которого для "Отечественных записок" будет гораздо важнее, чем было для них приобрести сотрудника, забракованного "Современником". Что ж мешало бы мне возвратиться к Краевскому, если б я не был доволен отношениями Некрасова ко мне?
       Нахожу надобным говорить об этом потому, что людям, не знавшим денежных расчетов между Некрасовым и мною, могло казаться совершенно противное тому, что было на деле. Меня знали, как человека, не умеющего отстаивать свои денежные интересы; о Некрасове некоторые думали, что он способен охранять свои выгоды до нарушения справедливости. Разница между нами в этом отношении была не совсем та, какую можно было предполагать людям, не знавшим фактов. Во все продолжение моих деловых отношений к Некрасову не было ни одного денежного вопроса между нами, в котором он не согласился бы принять мое решение. И, кроме одного случая, он принимал мое решение без малейшего противоречия. Этот единственный случай денежного спора между нами был таков, что я сам считал себя неправым в своем требовании. Я и не возражал на доводы Некрасова; я только говорил, что остаюсь при своем требовании. И он, после длившегося часа три тяжелого для нас обоих разговора, вполне принял мое решение. Дело в том, что я придумал это решение из желания успокоить болезненную мнительность Добролюбова (бывшего тогда за границею). Я жертвовал интересами Некрасова и Панаева, чтоб избавить Добролюбова от фантастических сомнений. За свои интересы Некрасов не стоял; он хотел только охранить интересы Панаева. И был совершенно прав, доказывая, что я требую нарушения их. Но я, ничего не возражая, не принимал никаких резонов, и, скрепя сердце, Некрасов пожертвовал мне интересами -- не своими: свои он с первого слова отдал на мой произвол -- но интересами постороннего спору, беззащитного при покинутости Некрасовым, беспомощного и безответного Панаева.-- Если доведу рассказ до того времени, к которому относится этот спор, изложу его с подробною точностью.
       Поправка к одной из строк страниц[ы] начала. В том месте, где я говорю о степени точности, с какою передаю первые слова Некрасова мне, я выражаюсь: "этому разговору теперь двадцать девять лет"; не двадцать девять, а тридцать; разговор был не в 1854, а в 1853 году. Причина ошибки -- арифметический недосмотр. Прошу исправить.
      

    ПРИМЕЧАНИЯ
       
       Впервые опубликовано полностью в журнале "Литература и марксизм", 1928, кн. 4.
       Воспоминания написаны Чернышевским по просьбе литературоведа А. Н. Пыпина (1833--1904) по возвращении из Сибири. Это ценнейший документ о начале журналистской деятельности критика и сближении его с Некрасовым.
       Чернышевский не оставил статей или рецензий, посвященных творчеству Некрасова, своего ближайшего соратника по революционно-демократическому движению. Как критик, он не считал удобным выступить на страницах "Современника" с разбором стихотворных произведений редактора этого журнала. Тем не менее сохранились документальные свидетельства о том, что Чернышевский, как никто иной, понимал специфику некрасовской поэзии. Он говорил о значении деятельности Некрасова для всего развития русской реалистической литературы. В письмах к поэту, относящихся к поре усилившейся травли певца народного горя и гнева реакционной и либерально-дворянской критикой, Чернышевский предсказывал новый взлет таланта Некрасова. И, как известно, не ошибся: многие выдающиеся произведения, лирические и эпические, были созданы поэтом в последние годы его жизни, в том числе истинно народная поэма "Кому на Руси жить хорошо".
       
       Стр. 466. ...стал давать мне работу в "Отечественных записках".-- В "Отечественных записках" Чернышевский напечатал несколько рецензий и биографических заметок.
       ...как печаталось на заглавных листах.-- На титуле "Современника" сообщалось: "Литературный журнал, издаваемый с 1847 года И. Панаевым и Н. Некрасовым".
       Стр. 475. ...отказался от сотрудничества.-- Последняя рецензия Чернышевского в "Отечественных записках" была напечатана в No 3 за 1855 год.
       Стр. 476. Критик А. В. Дружинин (1824--1864) был одним из ближайших сотрудников "Современника" после смерти Белинского. Проповедник "чистого искусства", убежденный противник материалистической эстетики, Дружинин пользовался поддержкой литераторов-либералов. В 1855--1856 годах внутри редакции "Современника" шла борьба за определение позиций журнала в общественно-политической и литературной жизни. Некрасов встал на сторону революционного демократа и материалиста Чернышевского. А. В. Дружинин перешел в журнал "Библиотека для чтения" и в условиях революционной ситуации в стране ожесточенно полемизировал с Чернышевским и Добролюбовым.

Свобода смотрит в синеву...

Warning: include(): http:// wrapper is disabled in the server configuration by allow_url_include=0 in /var/www/admin/www/ref.zeyn.ru/gdz/menu.php on line 50

Warning: include(http://ref.zeyn.ru/size.txt): failed to open stream: no suitable wrapper could be found in /var/www/admin/www/ref.zeyn.ru/gdz/menu.php on line 50

Warning: include(): Failed opening 'http://ref.zeyn.ru/size.txt' for inclusion (include_path='.:/usr/share/php:/usr/share/pear') in /var/www/admin/www/ref.zeyn.ru/gdz/menu.php on line 50
Свобода смотрит в синеву.
Окно открыто. Воздух резок.
За желто-красную листву
Уходит месяца отрезок.

Он будет ночью - светлый серп,
Сверкающий на жатве ночи.
Его закат, его ущерб
В последний раз ласкает очи.

Как и тогда, звенит окно.
Но голос мой, как воздух свежий,
Пропел давно, замолк давно
Под тростником у прибережий.

Как бледен месяц в синеве,
Как золотится тонкий волос...
Как там качается в листве
Забытый, блеклый, мертвый колос...

10 октября 1902
Ягоды

Warning: include(): http:// wrapper is disabled in the server configuration by allow_url_include=0 in /var/www/admin/www/ref.zeyn.ru/gdz/menu.php on line 50

Warning: include(http://ref.zeyn.ru/size.txt): failed to open stream: no suitable wrapper could be found in /var/www/admin/www/ref.zeyn.ru/gdz/menu.php on line 50

Warning: include(): Failed opening 'http://ref.zeyn.ru/size.txt' for inclusion (include_path='.:/usr/share/php:/usr/share/pear') in /var/www/admin/www/ref.zeyn.ru/gdz/menu.php on line 50

Стояли жаркие, безветренные июньские дни. Лист в лесу сочен, густ и
зелен, только кое-где срываются пожелтевшие березовые и липовые листы. Кусты
шиповника осыпаны душистыми цветами, в лесных лугах сплошной медовый клевер,
рожь густая, рослая, темнеет и волнуется, до половины налилась, в низах
перекликаются коростели, в овсах и ржах то хрипят, то щелкают перепела,
соловей в лесу только изредка сделает колено и замолкнет, сухой жар печет.
По дорогам лежит неподвижно на палец сухая пыль и поднимается густым
облаком, уносимым то вправо, то влево случайным слабым дуновением.
Крестьяне доделывают постройки, возят навоз, скотина голодает на
высохшем пару, ожидая отавы. Коровы и телята зыкаются с поднятыми крючковато
хвостами, бегают от пастухов со стойла. Ребята стерегут лошадей по дорогам и
обрезам. Бабы таскают из леса мешки травы, девки и девочки вперегонку друг с
другом ползают между кустов по срубленному лесу, собирают ягоды и носят
продавать дачникам.
Дачники в разукрашенных, архитектурно вычурных домиках, лениво гуляют
под зонтиками, в легких, чистых, дорогих одеждах по усыпанным песком
дорожкам или сидят в тени дерев, беседок, у крашеных столиков и, томясь от
жары, пьют чай или прохладительные напитки.
У великолепной дачи Николая Семеныча, с башней, верандой, балкончиком,
галереями - все свеженькое, новенькое, чистенькое - стоит ямская с бубенцами
тройка в коляске, привезшая из города за пятнадцать "взад-назад", как
говорит ямщик, петербургского барина.
Барин этот - известный либеральный деятель, участвовавший во всех
комитетах, комиссиях, подношениях, хитро составленных, как будто
верноподданнических, а в сущности самых либеральных адресов. Он приехал из
города, в котором он, как всегда, страшно занятой человек, пробудет только
сутки, к своему другу, товарищу детства и почти единомышленнику.
Они немного только расходятся в способах применения конституционных
начал. Петербуржец - больше европеец, с маленьким пристрастием даже к
социализму, получает очень большое жалованье по местам, которые он занимает.
Николай же Семеныч - чисто русский человек, православный, с оттенком
славянофильства, владеет многими тысячами десятин земли.
Они пообедали в саду обедом из пяти кушаний, но от жару почти ничего не
ели, так что труды сорокарублевого повара и его помощников, особенно усердно
работавших для гостя, пропали почти даром. Покушали только ботвинью ледяную
с свежей белорыбицей и разноцветное мороженое в красивой форме и
разукрашенное разными сахарными волосами и бисквитами. Обедали гость,
либеральный врач, учитель детей - студент, отчаянный социал-демократ,
революционер, которого Николай Семеныч умел держать в узде, Мари - жена
Николая Семеныча, и трое детей, из которых меньшой только приходил к
пирожному.
Обед был немножко натянут, потому что Мари, сама очень нервная женщина,
была озабочена расстройством желудка Гоги, - так (как и водится у порядочных
людей) назывался меньшой мальчик Николай, - и еще оттого, что, как только
начинался политический разговор между гостем и Николаем Семенычем, отчаянный
студент, желая показать, что он ни перед кем не стесняется высказывать свои
убеждения, врывался в разговор, и гость замолкал, Николай же Семеныч утишал
революционера.
Обедали в семь часов. После обеда приятели сидели на веранде,
прохлаждаясь холодным нарзаном с легким белым пивом, и беседовали.
Разногласие их прежде всего выразилось в вопросе о том, какие должны
быть выборы, двухстепенные или одностепенные, и они горячо начали было
спорить, когда их позвали к чаю в защищенную сетками от мух столовую. За
чаем шел общий разговор с Мари, которую разговор этот не мог занимать, так
как она вся была поглощена мыслью о признаках расстройства желудка Гоги.
Разговор шел о живописи, и Мари доказывала, что в декадентской живописи есть
un je ne sais quoi [нечто (фр.)], которое нельзя отрицать. Она в эту минуту
вовсе не думала о декадентской живописи, но говорила то, что говорила много
раз. Гостю уже совсем это было не нужно, но он слыхал, что говорят против
декадентства, и говорил все это так похоже, что никто бы не догадался о том,
что ему не было никакого дела до декадентства или недекадентства. Николай же
Семеныч, глядя на жену, чувствовал, что она чем-то недовольна и что будет,
пожалуй, какая-нибудь неприятность - кроме того, ему очень скучно было
слушать то, что она говорила и что он слышал, ему казалось, больше чем сто
раз.
Зажгли дорогие бронзовые лампы и фонари на дворе, детей уложили спать,
подвергнув больного Гогу лечебным операциям.
Гость с Николаем Семенычем и доктором вышли на веранду. Лакей подал
свечи с колпаками и еще нарзану, и начался около двенадцати часов уж
настоящий, оживленный разговор о том, какие должны были быть приняты
государственные меры в настоящее, важное для России время. Оба не переставая
курили, разговаривая.
Снаружи, за воротами дачи побрякивали бубенчиками ямщицкие лошади,
стоявшие без корма, и то зевал, то храпел тоже без корма сидевший в коляске
старик ямщик, двадцать лет живший у одного хозяина и все свое жалованье, за
исключением рублей трех или пяти, которые он пропивал, отсылавший домой
брату. Когда уж с разных дач стали перекликаться петухи, и особенно один
громкий, тонкий в соседней даче, ямщик усомнился, не забыли ли его, сошел с
коляски и вошел в дачу. Он видел, что его седок сидел и пил что-то и в
промежутках громко говорил. Он забоялся и пошел отыскивать лакея. Лакей в
ливрейном пиджачке сидя спал в передней. Ямщик разбудил его. Лакей, бывший
дворовый, кормивший своей службой (служба была выгодная - пятнадцать рублей
жалованья и от господ на чай в год рублей иногда до ста) свою большую семью
- пять девок и два мальчика, вскочил и, оправившись и отряхнувшись, пошел к
господам сказать, что ямщик беспокоится, просит отпустить.
Когда лакей вошел, спор был в самом разгаре. Подошедший к ним доктор
участвовал в нем.
- Не могу я допустить, - говорил гость, - чтобы русский народ должен бы
был идти по каким-то иным путям развития. Прежде всего нужна свобода -
свобода политическая - та свобода - как это всем известно, наибольшая
свобода - при соблюдении наибольших прав других людей.
Гость чувствовал, что он запутался и что-то не так говорит, но в
горячке спора он не мог хорошенько вспомнить, как надо говорить.
- Это так, - отвечал Николай Семеныч, не слушая гостя и только желая
высказать свою мысль, которая ему особенно нравилась. - Это так, но
достигается это другим путем - не большинством голосов, а всеобщим
согласием. Посмотрите на решения мира.
- Ах, этот мир.
- Нельзя отрицать, - сказал доктор, - что у славянских пародов есть
свой особенный взгляд. Например, польское право veto. Я не утверждаю, чтобы
это было лучше.
- Позвольте, я доскажу всю мою мысль, - начал Николай Семеныч. -
Русский народ имеет особенные свойства. Свойства эти...
Но пришедший с заспанными глазами в своей ливрее Иван прервал его:
- Ямщик беспокоится...
- Скажите ему (петербургский гость всем лакеям говорил "вы" и гордился
этим), что я поеду скоро. И за лишнее заплачу.
- Слушаю-с.
Иван ушел, и Николай Семеныч мог досказать всю свою мысль. Но я гость и
доктор слышали ее двадцать раз (или, по крайней мере, им так казалось) и
стали опровергать ее, особенно гость, примерами истории. Он отлично знал
историю.
Доктор был на стороне гостя и любовался его эрудицией и был рад случаю
знакомства с ним.
Разговор так затянулся, что стало светло за лесом на другой стороне
дороги и соловей проснулся, но собеседники все курили и разговаривали,
разговаривали и курили.
Может быть, разговор продолжался бы еще, но из двери вышла горничная.
Горничная эта была сирота, которая, чтобы кормиться, должна была
поступить в услужение. Сначала она жила у купцов, где приказчик соблазнил ее
и она родила. Ребенок ее умер, она поступила к чиновнику, где сын гимназист
не давал ей покоя, потом поступила помощницей горничной к Николаю Семенычу и
считала себя счастливой, что ее не преследовали более своей похотью господа
и платили исправно жалованье. Она вошла доложить, что барыня зовут доктора и
Николая Семеныча.
"Ну, - подумал Николай Семеныч, - верно, с Гогой что-нибудь".
- А что? - спросил он.
- Николай Николаевич что-то нездоровы, - сказала горничная. Николай
Николаевич, "они" - это был одержимый поносом объевшийся Гога.
- Ну и пора, - сказал гость, - смотрите, как светло. Как мы засиделись,
- сказал он, улыбаясь, как бы хваля себя и своих собеседников за то, что они
так долго и много говорили, и простился.
Иван долго бегал усталыми ногами за шляпой и зонтиком гостя, которые
сам гость засунул в самые неподходящие места. Иван надеялся получить на чай,
но гость, всегда щедрый и никак не пожалевший бы дать ему рубль, увлеченный
разговором, совсем забыл про это и вспомнил только дорогой, что он ничего не
дал лакею. "Ну, нечего делать".
Ямщик влез на козлы, подобрал вожжи, сел бочком и тронул. Бубенчики
звенели. Петербуржец, покачиваясь на мягких рессорах, ехал и думал об
ограниченности и предвзятости мыслей своего приятеля.
То же самое думал Николай Семеныч, не сразу пошедший к жене. "Ужасна
эта петербургская ограниченная узость. Не могут они выйти из этого", - думал
он.
К жене же он медлил входить, потому что от этого свидания теперь не
ожидал ничего хорошего. Дело все было в ягодах. Мальчики вчера принесли
ягоду. Николай Семеныч купил, не торговавшись, две тарелки не совсем спелых
ягод. Дети прибежали, прося себе, начали есть прямо с тарелок. Мари еще не
выходила. И когда вышла и узнала, что Гоге дано было ягод, ужасно
рассердилась, так как у него желудок уже был расстроен. Она стала упрекать
мужа, он ее. И вышел неприятный разговор, почти ссора. К вечеру, точно, Гога
нехорошо сходил. Николай Семеныч думал, что этим кончится, но призыв доктора
обозначал, что дело приняло дурной оборот.
Когда он вошел к жене, она, в пестром шелковом халате, который ей очень
нравился, но о котором она теперь не думала, стояла в детской с доктором над
горшком и светила ему туда текущей свечкой.
Доктор с внимательным видом, в пенсне, смотрел туда, палочкой ворочая
вонючее содержимое.
- Да, - сказал он значительно.
- Все эти проклятые ягоды.
- Ну отчего же ягоды, - робко сказал Николай Семеныч.
- Отчего ягоды? Ты вот накормил его, а я ночь не сплю, и ребенок
умрет...
- Ну, не умрет, - улыбаясь, сказал доктор, - маленький прием висмута и
осторожность. Дадим сейчас.
- Он заснул, - сказала Мари.
- Ну, лучше не тревожить, завтра я зайду.
- Пожалуйста.
Доктор ушел, Николай Семеныч остался один и еще долго не мог успокоить
жену. Когда он заснул, было уж совсем светло.

В соседней деревне в это самое время возвращались из ночного мужики и
ребята. Некоторые были на одной, у некоторых были лошади в поводу и позади
бежали стригуны и двухлетки.
Тараска Резунов, малый лет двенадцати, в полушубке, но босой, в
картузе, на пегой кобыле с мерином в поводу и таким же пегим, как мать,
стригуном, обогнал всех и поскакал в гору к деревне. Черная собака весело
бежала впереди лошадей, оглядываясь на них. Пегий сытый стригун сзади
взбрыкивал своими белыми в чулках ногами то в ту, то в другую сторону.
Тараска подъехал к избе, слез, привязал лошадей у ворот и вошел в сени.
- Эй вы, заспалися! - закричал он на сестер и брата, спавших в сенях на
дерюжке.
Мать, спавшая рядом с ними, встала уже доить корову.
Ольгушка вскочила, оправляя обеими руками взлохмаченные длинные белесые
волосы, Федька же, спавший с ней, все еще лежал, уткнувшись головой в шубу,
и только потирал заскорузлой пяткой высунувшуюся из-под кафтана стройную
детскую ножку.
Ребята с вечера собирались за ягодами, и Тараска обещал разбудить
сестру и малого, как только вернется из ночного.
Он так и сделал. В ночном, сидя под кустом, он падал от сна; теперь же
разгулялся и решил не ложиться спать, а идти с девками за ягодами. Мать дала
ему кружку молока. Ломоть хлеба он сам отрезал себе и уселся за стол на
высокой лавке и стал есть.
Когда он в одной рубашке и портках, быстрыми шагами прокладывая
отчетливые следы босых ног по пыли, пошел по дороге, по которой лежали уже
несколько таких же, одних побольше, других поменьше, босых следов с четко
опечатанными пальчиками, девки уже красными и белыми пятнышками виднелись
далеко впереди на темной зелени рощи. (Они с вечера приготовили себе
горшочек и кружечку и, не завтракая и не запасшись хлебом, перекрестились
раза два на передний угол и побежали на улицу. ) Тараска догнал их за
большим лесом, только что они свернули с дороги.
Роса лежала на траве, на кустах, даже на нижних ветвях дерев, и голые
ножонки девочек тотчас намокли и сначала захолодели, а потом разогрелись,
ступая то по мягкой траве, то по неровностям сухой земли. Ягодное место было
по сведенному лесу. Девчонки вошли прежде в прошлогоднюю вырубку. Молодая
поросль только что поднималась, и между сочных молодых кустов выдавались
места с невысокой травой, в которой зрели и прятались розовато-белые еще и
кое-где красные ягоды.
Девчонки, перегнувшись вдвое, ягодку за ягодкой выбирали своими
маленькими загорелыми ручонками и клали какую похуже в рот, какую получше в
кружку.
- Ольгушка! сюда иди. Тут бяда сколько.
- Ну? Вре! Ау! - перекликались они, далеко не расходясь, когда заходили
за кусты.
Тараска ушел от них дальше за овраг в прежде, за год, срубленный лес,
на котором молодая поросль, особенно ореховая и кленовая, была выше
человеческого роста. Трава была сочное и гуще, и когда попадались места с
земляникой, ягоды были крупнее и сочнее под защитой травы.
- Грушка!
- Аась!
- А как волк?
- Ну что ж волк? Ты что ж пужаешь. А я небось не боюсь, - говорила
Грушка, и, забывшись, она, думая о волке, клала ягоду за ягодой, и самые
лучшие, не в кружку, а в рот.
- А Тараска-то наш ушел за овраг. Тараска-а!
- Я-о! - отвечал Тараска из-за оврага. - Идите сюда.
- А и то пойдем, тама больше.
И девчата полезли вниз в овраг, держась за кусты, а из оврага
отвершками на другую сторону, и тут, на припоре солнца, сразу напали на
полянку с мелкой травой, сплошь усыпанную ягодами. Обе молчали и не
переставая работали и руками и губами.
Вдруг что-то шарахнулось и среди тишины с страшным, как им показалось,
грохотом затрещало по траве и кустам.
Грушка упала от страха и рассыпала до половины кружки набранные ягоды.
- Мамушка! - завизжала она и заплакала.
- Заяц это, заяц! Тараска! Заяц. Вон он, - кричала Ольгушка, указывая
на серо-бурую спинку с ушами, мелькавшую между кустов. - Ты чего? -
обратилась Ольгушка к Грушке, когда заяц скрылся.
- Я думала, волк, - отвечала Грушка и вдруг тотчас же после ужаса и
слез отчаяния расхохоталась.
- Вот дура-то.
- Страсть испугалась! - говорила Грушка, заливаясь звонким, как
колокольчик, хохотом.
Подобрали ягоды и пошли дальше. Солнце уже взошло и светлыми яркими
пятнами и тенями расцветило зелень и блестело в каплях росы, о которую
вымокли девчонки теперь по самый пояс.
Девчата были уж почти на конце леса, все уходя дальше и дальше, в
надежде что чем дальше, то больше будет ягод, когда в разных местах
послышались звонкие ауканья девок и баб, вышедших позднее и также собиравших
ягоды.
В завтрак кружка и горшочек были уже наполовину полны, когда девчата
сошлись с теткой Акулиной, тоже вышедшей по ягоды. За теткой Акулиной
ковылял на толстых кривых ножонках крошечный толстопузый мальчик в одной
рубашонке и без шапки.
- Увязался со мной, - сказала Акулина девчатам, взяв мальчика на руки.
- И оставить не с кем.
- А мы сейчас зайца здорового выпугнули. Как затрещи-ит - жуть...
- Вишь ты! - сказала Акулина и спустила опять с рук малого.
Переговорившись так, девочки разошлись с Акулиной и продолжали свое
дело.
- Знать, посидим таперича, - сказала Ольгушка, садясь под густую тень
орехового куста. - Уморилася. Эх хлебушка не взяли, поесть бы теперь.
- И мне хочется, - сказала Грушка.
- Что это тетка Акулина кричит больно чего-то? Чуешь? Ау, тетка
Акулипа!
- Ольгушка-а! - отозвалась Акулина.
- Чаго!
- Малый не с вами? - кричала Акулина из-за отвершка.
- Нету.
Но вот зашелестели кусты, и из-за отвершка показалась сама тетка
Акулипа с подобранной выше колеи юбкой, с кошелкой на руке.
- Малого не видали?
- Нету.
- Вот грех какой! Мишка-а-а!
- Мишка-а-а!
Никто не отзывался.
- Ох, горюшко, заплутается он. В большой лес забредет.
Ольгушка вскочила и пошла с Грушкой искать в одну сторону, тетка
Акулина в другую. Не переставая звонкими голосами кликали Мишку, но никто не
откликался.
- Уморилась, - говорила Грушка, отставая, но Ольгушка не переставая
аукала и шла то вправо, то влево, поглядывая но сторонам.
Акулинин голос отчаянный слышался далеко к большому лесу. Ольгушка уже
хотела бросить искать и идти домой, когда в одном сочном кусте, около пня
липовой молодой поросли, она услыхала упорный и сердитый, отчаянный писк
какой-то птицы, вероятно, с птенцами, чем-то недовольной. Птица, очевидно,
чего-то боялась и на что-то сердилась. Ольгушка оглянулась на куст, обросший
густой и высокой с белыми цветами травой, и под самым им увидала синенькую,
не похожую ни на какие лесные травы кучку. Она остановилась, пригляделась.
Это был Мишка. И его-то боялась и на него сердилась птица.
Мишка лежал на толстом брюхе, подложив ручонки под голову и вытянув
пухлые кривые ножонки, и сладко спал.
Ольгушка покликала мать и, разбудивши малого, дала ему ягод.
И долго потом Ольгушка всем, кого встречала, и дома матери, и отцу, и
соседям рассказывала, как она искала и как нашла Акулининова малого.
Солнце уж совсем вышло из-за леса и жарко пекло землю и все, что было
на ней.
- Ольгушка! Купаться, - пригласили Ольгу сошедшиеся с ней девочки. И
все большим хороводом пошли с песнями к реке. Барахтаясь, визжа и болтая
ногами, девчата не заметили, как с запада заходила черная низкая туча, как
солнце стало скрываться и открываться и как запахло цветами и березовым
листом и стало погромыхивать. Не успели девки одеться, как полил дождь и
измочил их до нитки.
В прилипших к телу и потемневших рубашонках девчонки прибежали домой,
поели и понесли на поле, где отец перепахивал картофель, обедать.
Когда они вернулись и пообедали, рубашонки уж высохли. Перебрав
землянику и уложив ее в чашки, они понесли ее на дачу к Николаю Семенычу,
где хорошо платили; но на этот раз им отказали.
Мари, сидевшая под зонтиком в большом кресле и томившаяся от жара,
увидав девочек с ягодами, замахала на них веером.
- Не надо, не надо.
Но Валя, старший, двенадцатилетний мальчик, отдыхавший от переутомления
классической гимназии и игравший в крокет с соседями, увидав ягоды, подбежал
к Ольгушке и спросил:
- Сколько?
Она сказала:
- Тридцать копеек.
- Много, - сказал он. Он потому сказал "много", что так всегда говорили
большие. - Подожди, только зайди за угол, - сказал он и побежал к няне.
Ольгушка с Грушкой между тем любовались на зеркальный шар, в котором
виднелись какие-то маленькие дома, леса, сады. И этот шар и многое другое
было для них не удивительно, потому что они ожидали всего самого чудесного
от таинственного и непонятного для них мира людей-господ.
Валя побежал к няне и стал просить у нее тридцать копеек. Няня сказала,
что довольно двадцать, и достала ему из сундучка деньги. И он, обходя отца,
который только что встал после вчерашней тяжелой ночи, курил и читал газеты,
отдал двугривенный девочкам и, пересыпав ягоды в тарелку, напустился на них.
Вернувшись домой, Ольгушка развязала зубами узелок в платке, в котором
был завязан двугривенный, и отдала его матери. Мать спрятала деньги и
собрала белье на речку.
Тараска же, с завтрака пропахивавший с отцом картофель, спал в это
время в тени густого темного дуба, тут же сидел и отец его, поглядывая на
спутанную отпряженную лошадь, которая паслась на рубеже чужой земли и всякую
минуту могла зайти в овсы или чужие луга.
Все в семье Николая Семеныча было нынче так, как обыкновенно. Все было
исправно. Завтрак из трех блюд был готов, мухи давно ели его, но никто не
шел, потому что никому не хотелось есть.
Николай Семеныч был доволен справедливостью своих суждений, которая
выяснялась из того, что он прочел нынче в газетах. Мари была спокойна,
потому что Гога сходил хорошо. Доктор был доволен тем, что предложенные им
средства принесли пользу. Валя был доволен тем, что съел целую тарелку
земляники.


10-11 июня 1905


Rambler's Top100
Copyright © ZeynWeb
Все материалы представлены исключительно для ознакомления. Ни создатели сайта, ни хостинг-провайдер, ни кто-либо еще не несут никакой ответственности за собранные здесь материалы. Все авторские права принадлежат их владельцам. Если владелец авторских прав не желает, чтобы его произведения были доступны через наш сайт, ему достаточно сообщить нам об этом.