Поиск:   
Классическая литература | Сочинения | ЕГЭ 2011 | Биографии Авторов | Краткие изложения | ГДЗ | Английский | Рефераты | Интересные статьи | Контакты
Поддержите ресурс, разместив нашу кнопку на своем сайте
получить код >>
  Реклама:

ГДЗ - Готовые Домашние Задания

Собрание различных готовых домашних заданий (ГДЗ) для школьников по различным дисциплинам школьной программы!



Английский язык

ГДЗ | Английский

7 класс | 8 класс | 9 класс | 10 класс | 11 класс | Для углубленного изучения |

Книга для чтения | Рабочая тетрадь |


Английский язык 4
Старков А.П.
8 класс
гдз недоступны
 
 

 

Случайные авторы

Есенин Сергей Александрович

Русский поэт. (21 сентября (3 октября) 1895 — 28 декабря 1925)

Островский Александр Николаевич

Русский драматург. (31 марта (12 апреля) 1823 — 2 (14) июня 1886)

Тургенев Иван Сергеевич

Русский писатель, поэт. (28 октября (9 ноября) 1818 — 22 августа (3 сентября) 1883)

Смотреть всех авторов

Случайные произведения

Часы

Warning: include(): http:// wrapper is disabled in the server configuration by allow_url_include=0 in /var/www/admin/www/ref.zeyn.ru/gdz/menu.php on line 50

Warning: include(http://ref.zeyn.ru/size.txt): failed to open stream: no suitable wrapper could be found in /var/www/admin/www/ref.zeyn.ru/gdz/menu.php on line 50

Warning: include(): Failed opening 'http://ref.zeyn.ru/size.txt' for inclusion (include_path='.:/usr/share/php:/usr/share/pear') in /var/www/admin/www/ref.zeyn.ru/gdz/menu.php on line 50

Рассказ старика 1850 г.
Расскажу вам мою историю с часами...
Курьезная история!
Дело происходило в самом начале нынешнего столетия, в 1801 году. Мне
только что пошел шестнадцатый год. Жил я в Рязани, в деревянном домике,
недалеко от берега Оки - вместе с отцом, теткой и двоюродным братом. Мать
свою я не помню: она скончалась года три после замужества; кроме меня, у
отца моего детей не было. Звали его Порфирием Петровичем. Человек он был
смирный, собою неказистый, болезненный; занимался хождением по делам
тяжебным-и иным. В прежние времена подобных ему людей обзывали подъячими,
крючками, крапивным семенем; сам он величал себя стряпчим. Нашим домашним
хозяйством заведовала его сестра, а моя тетка - старая пятидесятилетняя
дева; моему отцу тоже минул четвертый десяток. Большая она была богомолка -
прямо сказать: ханжа, тараторка, всюду нос свой совала; да и сердце у ней
было не то, что у отца - недоброе. Жили мы - не бедно, а в обрез. Был у
моего отца еще брат, Егор по имени; да того за какие-то якобы
"возмутительные поступки и якобинский образ мыслей" (так именно стояло в
указе) сослали в Сибирь еще в 1797 году.
Егоров сын, Давыд, мой двоюродный брат, остался у моего отца на руках и
проживал с нами. Он был старше меня одним только годом; но я преклонялся
перед ним и повиновался ему, как будто он был совсем большой. Малый он был
не глупый, с характером, из себя плечистый, плотный, лицо четыреугольное,
весь в веснушках, волосы рыжие, глаза
серые, небольшие, губы широкие, нос короткий, пальцы тоже
короткие-крепыш, что называется-и сила не по летам! Тетка терпеть его не
могла; а отец-так даже боялся его... или, может быть, он перед ним себя
виноватым чувствовал. Ходила молва, что не проболтайся мой отец, не выдай
своего брата-Давыдова отца не сослали бы в Сибирь! Учились мы оба в
гимназии, в одном классе, и оба порядочно; я даже несколько получше
Давыда... память у меня была острей; но мальчики - дело известное! - этим
превосходством не дорожат и не гордятся, и Давыд все-таки оставался моим
вожаком.


    II



Зовут меня-вы знаете-Алексеем. Я родился 7, а именинник я 17 марта.
Мне, по старозаветному обычаю, дали имя одного из тех святых, праздник
которых приходится на десятый день после рождения. Крестным отцом моим был
некто Анастасий Анастасьевич Пучков, или, собственно: Настасей Настасеич;
иначе никто его не величал. Сутяга был он страшный, кляузник,
взяточник-дурной человек совсем; его из губернаторской канцелярии выгнали, и
под судом он находился не раз; отцу он бывал нужен... Они вместе
"промышляли". Из себя он был пухлый да круглый; а лицо как у лисицы, нос
шилом; глаза карие, светлые, тоже как у лисицы. И все он ими двигал, этими
глазами, направо да налево, и носом тоже водил - словно воздух нюхал.
Башмаки носил без каблуков и пудрился ежедневно, что в провинции тогда
считалось большою редкостью. Он уверял, что без пудры ему быть нельзя, так
как ему приходится знаться с генералами и с генеральшами.
И вот наступил мой именинный день! Приходит Настасей Настасеич к нам в
дом и говорит:
- Ничем-то я доселева, крестничек, тебя не дарил; зато посмотри, каку
штуку я тебе принес сегодня!
И достает он тут из кармана серебряные часы луковицей, с написанным на
циферблате розаном и с бронзовой цепочкой! Я так и сомлел от восторга,-а
тетка, Пелагея Петровна, как закричит во все горло:
- Целуй руку, целуй руки, паршивый! Я стал целовать у крестного отца
руку, а тетка, знай, причитывает:
- Ах, батюшка, Настасей Настасеич, зачем вы его так балуете! Где ему с
часами справиться? Уронит он их, наверное, разобьет или сломает!
Вошел отец, посмотрел на часы, поблагодарил Наста-сеича-небрежно
таково, да и позвал его к себе в кабинет. И слышу я, говорит отец, словно
про себя:
- Коли ты, брат, этим думаешь отделаться... Но я уже не мог устоять на
месте, надел на себя часы и бросился стремглав показывать свой подарок
Давыду.


    III



Давыд взял часы, раскрыл и внимательно рассмотрел их. У него большие
были способности к механике; он любил возиться с железом, медью, со всякими
металлами; он обзавелся разными инструментами-и поправить или даже заново
сделать винт, ключ и т. п.- ему ничего не стоило.
Давыд повертел часы в руках и, пробурчав сквозь зубы (он вообще был
неразговорчив):
- Старые... плохие...-прибавил:-Откуда?
Я ему сказал, что подарил мне их мой крестный.
Давыд вскинул на меня свои серые глазки.
- Настасей?
- Да; Настасей Настасеич.
Давыд положил часы на стол и отошел прочь молча.
- Они тебе не нравятся? - спросил я.
- Нет; не то... а я, на твоем месте, от Настасея никакого подарка бы не
принял.
- Почему?
- Потому, что человек он дрянь; а дряни-человеку одолжаться не следует.
Еще спасибо ему говори. Чай, руку у него поцеловал?
- Да, тетка заставила.
Давыд усмехнулся - как-то особенно, в нос. Такая у него была повадка.
Громко он никогда не смеялся: он считал смех признаком малодушия.
Слова Давыда, его безмолвная улыбка - меня глубоко огорчили. Стало
быть, подумал я, он меня внутренне порицает! Стало быть, я тоже дрянь в его
глазах! Сам он никогда до этого бы не унизился, не принял бы подачки от
Настасея! Но'что мне теперь остается сделать?
Отдать часы назад? Невозможно!
Я попытался было заговорить с Давыдом, спросить его совета. Он мне
ответил, что никому советов не дает и чтоб я поступил, как знаю. Как знаю?!
Помнится, я всю ночь потом не спал: раздумье меня мучило. Жаль былолишиться
часов- я их положил возле постели на ночной столик; они так приятно и
забавно постукивали... Но чувствовать, что Давыд меня презирает (да, нечего
обманываться! он презирает меня!)... это мне казалось невыносимым! К утру во
мне созрело решение... Я, правда, всплакнул-но и заснул зато, и как только
проснулся - наскоро оделся и выбежал на улицу. Я решился отдать мои часы
первому бедному, которого встречу!


    IV



Я не успел отбежать далеко от дому, как уже наткнулся на то, что искал.
Мне попался мальчик лет десяти, босоногий оборвыш, который часто шлялся мимо
наших окон. Я тотчас подскочил к нему и-не дав ни ему, ни себе времени
опомниться - предложил ему мои часы.
Мальчик вытаращил глаза, одной рукой заслонил рот, как бы боясь
обжечься,- и протянул другую.
- Возьми, возьми,- пробормотал я,- они мои, я тебе дарю их-можешь
продать их и купить себе... ну там что-нибудь нужное... Прощай!
Я всунул часы ему в руку - и во всю прыть пустился домой. Постоявши
немного в нашей общей спальне за дверью и переведя дух, я приблизился к
Давыду, который только что кончил свой туалет и причесывал себе волосы.
- Знаешь что, Давыд? - начал я как можно более спокойным голосом.- Я
Настасеевы часы-то отдал.
Давыд глянул на меня и провел щеткой по вискам.
- Да,- прибавил я все тем же деловым тоном,- я их отдал. Тут есть такой
мальчик, очень бедный, нищий: так вот ему.
Давыд положил щетку на умывальный столик.
- Он может за деньги, которые выручит,- продолжал я,- приобрести
какую-нибудь полезную вещь. Все-таки за них он что-нибудь получит.
Я умолк.
- Ну что ж! дело хорошее! - проговорил наконец Давыд и пошел в
классную. Я последовал за ним.
- А коли тебя спросят-куда ты их дел?-обратился он ко мне.
- Я скажу, что я их обронил,- отвечал я небрежно. Больше о часах между
нами в тот день уже не было речи;
а все-таки мне сдавалось, что Давыд не только одобрял меня, но... до
некоторой степени... даже удивлялся мне. Право!


    V



Прошло еще два дня. Случилось так, что никто у нас в доме часов не
хватился. У отца вышла какая-то крупная;
неприятность с одним из его доверителей: ему было не до меня и не до
моих часов. Зато я беспрестанно думал о них! Даже одобрение...
предполагаемое одобрение Давыда меня не слишком утешало. Он же ничем
особенно его не выказывал: всего только раз сказал-и то вскользь, что не
ждал от меня такой удали. Решительно: пожертвование мое приходи
лось мне в убыток, оно не уравновешивалось тем удовольствием, которое
Мое самолюбие мне доставляло.
А тут еще, как нарочно, подвернись другой знакомый нам гимназист, сын
городского доктора,- и начни хвастаться новыми, и не серебряными, а
томпаковыми часами, которые подарила ему его бабушка...
Я не вытерпел наконец - и, тихомолком выскользнув из дому, принялся
отыскивать того самого нищего мальчика, которому я отдал свои часы.
Я скоро нашел его: он с другими мальчиками играл у церковной паперти в
бабки. Я отозвал его в сторону и, задыхаясь и путаясь в речах, сказал ему,
что мои родные гневаются на меня за то, что я отдал часы,- и что если он
согласится мне их возвратить, то я ему с охотой заплачу за них деньгами...
Я, на всякий случай, взял с собою старинный елизаветинский рубль, весь мой
наличный капитал.
- Да у меня их нету-ти, часов-то ваших,- отвечал мальчик сердитым и
плаксивым голосом,- батька мой увидал их у меня да отнял; еще пороть меня
собирался. Ты их, говорит, должно, украл где-нибудь-какой дурак тебя часами
дарить станет?
- А кто твой отец?
- Мой отец? Трофимыч.
- Да кто он такой? Какое его занятие?
- Он-солдат отставной, сражант. А занятия у него никакого нету. Старые
башмаки чинит, подметки строчает. Вот и все его занятие. Тем и живет.
- Где ваша квартира? Сведи меня к нему.
- И то сведу. Вы ему скажите, батьке-то, что вы мне часы подарили. А то
он меня все попрекает. Вор да вор! И мать туда же: в кого, мол, ты вором
уродился?
Мы с мальчиком отправились на его квартиру. Она помещалась в курной
избушке на заднем дворе давным-давно сгоревшей и не отстроенной фабрики. И
Трофимыча, и жену его мы застали дома. Отставной "сражант" был высокого
роста старик, жилистый и прямой, с желто-седыми бакенами, небритым
подбородком и целой сетью морщин на щеках и на лбу. Жена его казалась старше
его: красные ее глазки уныло моргали и ежились посреди болезненно-припухлого
лица. На обоих висели какие-то темные лохмотья вместо одежды.
Я объяснил Трофимычу, в чем было дело и зачем я пришел. Он выслушал
меня молча, ни разу не смигнув и не спуская с меня своего тупого и
напряженного-прямо солдатского взгляда.'
- Баловство! - промолвил он наконец хриплым, беззубым басом.- Разве так
благородные господа поступают? А коли если Петька точно часы не украл-так за
это ему- ррраз! Не балуй с барчуками! А украл бы-так я б его не
так! Рраз! рраз! рраз! Фуктелями, по-калегвардски! чего смотреть-то?
Что за притча? Ась?! Шпонтонами их! Вот так история?! Тьфу!
Это последнее восклицание Трофимыч произнес фальцетом. Он, очевидно,
недоумевал.
- Если вы хотите возвратить мне часы,- пояснил я ему... я не смел его
"тыкать", даром что он был простой солдат... - то я вам с удовольствием
заплачу... вот этот рубль. Больше они, я полагаю, не стоят.
- Ннну! - проворчал Трофимыч, не переставая недоумевать и по старой
памяти поедая меня глазами, словно я был начальник какой.-Эко
дело-а?-Ну-кося, раскуси его!.. Ульяна, молчи!-окрысился он на жену, которая
разинула было рот.- Вот часы,- прибавил он, раскрывая ящик стола,- коли они
ваши точно - извольте получить; а рубль-то за что? Ась?
- Бери рубль, Трофимыч, беспутный,-завопила жена.-• Из ума выжил,
старый! Алтына за душой нет, а туда же, важничает! Косу тебе напрасно только
отрубили, а то-та же баба! Как так-ничего не знамши... Бери деньги, коли уж
часы отдавать вздумал!
- Ульяна, молчи, паскудница! - повторил Трофимыч.- Где это
видано-разговаривать? А? Муж-глава; а она- разговаривать? Петька, не
шевелись, убью!.. Вот часы!
Трофимыч протянул ко мне часы, но не выпускал их из пальцев.
Он задумался, потупился, потом уставил на меня тот же пристально-тупой
взор-да вдруг как гаркнет во всю глотку:
- А где же он? Рубль-то где?
- Вот он, вот,- поспешно промолвил я и выхватил монету из кармана.
Но он ее не брал и все смотрел на меня. Я положил рубль на стол. Он
вдруг смахнул его в ящик, швырнул мне часы и, повернувшись налево кругом и
сильно топнув ногою, прошипел на жену и на сына:
- Вон, сволочь!
Ульяна что-то залепетала - но я уже выскочил на двор, на улицу. Засунув
часы в самую глубь кармана и крепко стискивая их рукою, я примчался домой.


    VI



Я снова вступил во владение часами, но удовольствия оно мне не
доставило никакого. Носить я их не решался: нужно было пуще всего скрыть от
Давыда то, что я сделал. Что бы он подумал обо мне, о моей бесхарактерности?
Даже запереть в ящик эти злополучные часы я не мог: у нас все ящики
были общие. Приходилось прятать их то на верху шкафа, то под матрацем,
то за печкой... И все-таки мне не удалось обмануть Давыда!
Однажды я, достав из-под половицы нашей комнаты часы, вздумал потереть
их серебряную спинку старой замшевой перчаткой. Давыд ушел куда-то в город;
я никак не ожидал, что он скоро вернется... вдруг он - шасть в дверь!
Я до того смутился, что чуть не выронил часов, и весь потерянный, с
зардевшимся до боли лицом, принялся ерзать ими по жилету, никак не попадая в
карман.
Давыд посмотрел на меня и, по своему обыкновению, улыбнулся молча.
- Чего ты? - промолвил он наконец.- Ты думаешь, я не знал, что часы
опять у тебя? Я в первый же день, как ты их принес, увидел их.
- Уверяю тебя,- начал я чуть не со слезами. Давыд пожал плечом.
- Часы твои; ты волен с ними делать, что хочешь.
Сказав эти жестокие слова, он вышел.
На меня нашло отчаяние. На этот раз уже не было никакого сомнения:
Давыд действительно презирал меня!.
Этого нельзя было так оставить!
"Докажу ж я ему",- подумал я, стиснув зубы, и тотчас же, твердым шагом
отправившись в переднюю, отыскал нашего казачка Юшку и подарил ему часы!
Юшка стал было отказываться, но я ему объявил, что если он не возьмет у
меня этих часов, я сию же минуту раздавлю, растопчу их ногами, расшибу их
вдребезги, брошу в помойную яму! Он подумал, хихикнул и взял часы. А я
возвратился в нашу комнату и, увидав Давыда, читавшего книгу, рассказал ему
свой поступок.
Давыд не отвел глаз от страницы и опять, пожав плечом и улыбнувшись про
себя, промолвил, что часы, мол, твои, и ты в них волен.
Но мне показалось, что он уже немножко меньше презирал меня.
Я был вполне убежден, что никогда более не подвергнусь новому упреку в
бесхарактерности, ибо эти часы, этот гадкий подарок моего гадкого крестного,
мне вдруг до такой степени опротивели, что я даже никак не в состоянии был
понять, как мог я сожалеть о них, как мог выканючивать их у какого-то
Трофимыча, который к тому же еще вправе думать, что обошелся со мною
великодушно!
Прошло несколько дней... Помнится, в один из них достигла и до нашего
города великая весть: император Павел скончался, и сын его, Александр, про
благодушие и человеколюбие которого носилась такая хорошая молва, вступил на
престол. Весть эта страшно взволновала Давыда: возможность
свидания, близкого свидания с отцом тотчас представилась ему. Мой
батюшка тоже обрадовался.
- Всех ссыльных теперь возвратят из Сибири и брата Егора, чай, не
забудут,- повторял он, потирая руки, кашляя и в то же время словно робея.
Мы с Давидом тотчас бросили работать и ходить в гимназию; мы даже не
гуляли, а все сидели где-нибудь в уголку да рассчитывали и соображали, через
сколько месяцев, сколько недель, сколько дней должен был вернуться "брат
Егор", и куда было ему писать, и как пойти ему навстречу, и каким образом мы
начнем жить потом? "Брат Егор" был архитектором; мы с Давыдом решили, что
ему следовало переселиться в Москву и строить там большие училища для бедных
людей, а мы бы пошли ему в помощники. О часах мы, разумеется, забыли
совершенно, к тому ж у Давыда завелись новые заботы... о них речь впереди;
но часам было еще суждено напомнить о себе.


    VII



В одно утро, мы только что успели позавтракать - я сидел один под окном
и размышлял о возвращении дяди - апрельская оттепель парила и сверкала на
дворе,- вдруг в комнату вбежала Пульхерия Петровна. Она во всякое время была
очень проворна и егозлива,-говорила пискливым голоском и все размахивала
руками, а тут она просто так и накинулась на меня.
- Ступай! ступай сейчас к отцу, судырь!-затрещала она.- Что это за
шашни ты тут затеял, бесстыдник этакой! Вот будет ужо вам обоим! Настасей
Настасеич все ваши проказы на чистую воду вывел!.. Ступай! Отец тебя
зовет... Сею минутою ступай!
Ничего еще не понимая, последовал я за теткой - и, перешагнув порог
гостиной, увидал отца, ходившего большими шагами взад и вперед и ерошившего
хохол, Юшку в слезах у двери, а в углу, на стуле, моего крестного, Настасея
Наста-сеича - с выражением какого-то особенного злорадства в раздутых
ноздрях и загоревшихся, перекосившихся глазах.
Отец, как только я вошел, налетел на меня.
- Ты. подарил часы Юшке? сказывай! Я взглянул на Юшку...
- Сказывай же!-повторил отец и затопал ногами.
- Да,- отвечал я и немедленно получил размашистую пощечину, доставившую
большое удовольствие моей тетке. Я слышал, как она крякнула, словно глоток
горячего чаю отхлебнула.- Отец от меня перебежал к Юшке.
- А ты, подлец, не должен был сметь принять часы в по-. дарок,-
приговаривал он, таская его за волосы,- а ты их еще продал, бездельник!
Юшка действительно, как я узнал впоследствии, в простоте сердца снес
мои часы к соседнему часовщику. Часовщик вывесил их перед окном; Настасей
Настасеич, проходя мимо, увидал их, выкупил и принес к нам в дом.
Впрочем, расправа со мной и с Юшкой продолжалась недолго: отец
запыхался, закашлялся, да и не в нраве его было сердиться.
- Братец, Порфирий Петрович,- промолвила тетка, как только заметила, не
без некоторого, конечно, сожаления, что сердце с отца, как говорится,
соскочило,-вы больше не извольте беспокоиться: не стоит ручек ваших марать.
А я вот что предлагаю: с согласия почтенного Настасея Настасеича и по
причине такой большой неблагодарности вашего сынка - я часы эти возьму к
себе; а так как он поступком своим доказал, что недостоин носить их и даже
цены им не понимает, то я их от вашего имени подарю одному человеку, который
очень будет чувствовать вашу ласку.
- Кому это? - спросил отец.
- А Хрисанфу Лукичу,- промолвила тетка с небольшой запинкой.
- Хрисашке?-переспросил отец и, махнув рукой, прибавил: - Мне все
едино. Хоть в печку их бросайте.
Он застегнул распахнувшийся камзол и вышел, корчась от кашля.
- А вы, родной, согласны?-обратилась тетка к Наста-сею Настасеичу.
- С истинной моей готовностью,- отвечал тот. В продолжение всей
"расправы" он не шевелился на своем стуле, а только, тихонько пофыркивая и
тихонько потирая кончики пальцев, поочередно направлял свои лисьи глаза на
меня, на отца, на Юшку. Истинное мы ему доставляли удовольствие!
Предложение моей тетки возмутило меня до глубины души. Мне не часов
было жаль; но очень уже был мне ненавистен человек, которому она собиралась
подарить их.- Этот Хрисанф Лукич, по фамилии Транквиллитатин, здоровенный,
дюжий, долговязый семинарист, повадился ходить к нам в дом-черт знает зачем!
"Заниматься с детьми*,-уверяла тетка; но заниматься с нами он ужепотому не
мог, что сам ничему не научился и глуп был, как лошадь. Он вообще смахивал
на лошадь: стучал ногами, словно копытами, не смеялся, а ржал, причем
обнаруживал всю свою пасть, до самой гортани - и лицо имел длинное, нос с
горбиной и плоские большие скулы; носил мохнатый фризовый кафтан, и пахло от
него сырым мясом. Тетка в нем души не чаяла и величала его видным мужчиной,
кавалером и даже гренадером. У него была привычка щелкать детей (он и меня
щелкал, когда я был моложе) по лбу - твердыми, как камень, ногтями своих
длинных пальцев-и, щелкая, гоготать и удивляться: "Как
это у тебя, мол, голова звенит! Значит: пустая!" И этот-то олух будет
владеть моими часами! Ни за что!-решил я в уме своем, выбежав из гостиной и
взобравшись с ногами на кро-i ватку, между тем как щека моя разгоралась и
рдела от полученной пощечины-а на сердце тоже разгоралась горечь обиды и
жажда мести... Ни за что! Не допущу, чтобы проклятый семинар надругался надо
мною... Наденет часы, цепочку выпустит по животу, станет ржать от
удовольствия... Ни за что!
Все так; но как это сделать? как помешать?..
Я решился украсть часы у тетки!


    VIII



К счастью, Транквиллитатин на ту пору отлучился куда-то из города; он
не мог прийти к нам раньше завтрашнегв дня:
нужно было воспользоваться ночью! Тетка не запиралась у себя в комнате,
да и у нас в целом доме ключи не действовали в замках; но куда она положит
часы, где спрячет? До вечера она их носила в кармане и даже не раз вынимала
и рассматривала их; но ночью-где они ночью будут? Ну уж это мое дело
отыскать, думал я, потрясая кулаками.
Я весь пылал отвагой и ужасом и радостью близкого, желанного
преступленья; я постоянно поводил головою сверху вниз, я хмурил брови, я
шептал: "Погодите!" Я грозил кому-то, я был зол, я был опасен... и я избегал
Давыда! Никто, ни даже он, не должен был иметь малейшее подозрение о том,
что я собирался совершить...
Буду действовать один - и один отвечать буду!
Медленно проволокся день... потом вечер... наконец, настала ночь. Я
ничего не делал, даже старался не шевелиться:
как гвоздь, засела мне в голову одна мысль. За обедом отец, у которого
сердце было, как я сказал, отходчивое, да и совестно ему немножко стало
своей горячности-шестнадцатилетних мальчиков уже не бьют по щекам,- отец
попытался приласкать меня; но я отклонил его ласку не из злопамятства, как
он вообразил тогда, а просто я боялся расчувствоваться:
мне нужно было в целости сохранить весь пыл мести, весь закал
безвозвратного решения! Я лег очень рано; но, разумеется, не заснул и даже
глаз не закрыл, а, напротив, таращил их - хоть и натянул себе на голову
одеяло. Я не обдумывал заранее - как поступить; у меня не было никакого
плана; я ждал только, когда это наконец все затихнет в доме? Я принял одну
лишь меру: не снял чулков. Комната моей тетки находилась во втором этаже.
Надо было пройти столовую, переднюю, подняться по лестнице, пройти небольшой
коридорчик - а там... направо дверь!.. Не для чего было брать с собою огарок
или фонарик: в углу теткиной комнаты, пе-ред киотом, теплилась неугасимая
лампадка: я это знал. Стало быть, видно будет! Я продолжал лежать с
вытаращенными глазами, с раскрытым и засохшим ртом; кровь стучала у меня в
висках, в ушах, в горле, в спине, во всем теле! Я ждал... но словно бес
какой потешался надо мною: время шло... шло... а тишина не водворялась.


    IX



Никогда, казалось мне, Давыд так поздно не засыпал... Давыд, молчаливый
Давыд даже заговаривал со мною! Никогда так долго в доме не стучали, не
ходили, не беседовали! "И о чем это они толкуют?-думалось мне,- не
наболтались с утра!" Наружные звуки тоже долго не прекращались: то собака
лаяла тонким упорным лаем; то пьяный мужик где-то все бурлил и не унимался;
то какие-то ворота все скрипели;
то тележонка на дряблых колесах ехала, ехала и никак проехать не
хотела! Впрочем, эти звуки не раздражали меня: напротив, я был им почему-то
рад! Они как будто отвлекали внимание. Но вот, кажется, наконец, все
угомонилось. Один лишь маятник наших старых часов сипло и важно щелкает в
столовой, да слышится мерное и протяжное, словно трудное дыхание спящих
людей. Я собираюсь приподняться... но вот опять что-то прошипело... потом
вдруг охнуло... что-то мягкое упало - и шепот разносится, шепот скользит по
стенам...
Или ничего этого нет-и только одно воображение меня дразнит?
Заглохло наконец все: стала самая сердцевина и темь и глушь ночи. Пора!
Заранее весь похолоделый, я сбрасываю одеяло, опускаю ноги на пол, встаю...
Шаг; другой... Я крадусь. Плюсны ног, словно чужие, тяжелые, переступают
слабо и неверно. Стой! что это за звук? Пилит кто где, или скребет... или
вздыхает? Я прислушиваюсь... по щекам перебегают мурашки, на глаза выступают
водянистые холодные слезы... Ничего!.. Я крадусь опять. Темно; но я знаю
дорогу. Вдруг я натыкаюсь на стул... Какой стук и как больно! Удар пришелся
прямо по голени... Замираю яа месте... Ну проснутся? А! была не была! Вдруг
является смелость и даже злость. Вперед! вперед! Вот уже и столовая
пройдена; вот уже и дверь ощупана, раскрыта разом, с размаху...
Визгнула-таки петля проклятая... ну ее! Вот уже я по лестнице поднимаюсь...
Раз! два! раз, два! Хрустнула под ногой ступенька; я взглядываю на нее
злобно - словно я видеть ее могу. Вот уже другую дверья потянул за ручку...
Эта хоть бы чукнула! Так легохонько и распахнулась: милости просим, мол...
Вот уже я в коридоре!
В коридоре наверху, под потолком небольшое окошечко. Слабый ночной свет
чуть сеется сквозь темные стекла.
И видится мне, при том брезжущем свете, на полу, на войлоке, лежит,
закинув обе руки за растрепанную голову, наша девоч-ка-побегушка; крепко
спит она, дышит проворно, а за самой ее головою роковая дверь. Я шагаю через
войлок, через девочку... Кто мне отворил ту дверь... не знаю; но вот уже я в
теткиной комнате; вот и лампадка в одном углу и кровать в другом, и тетка в
чепце и кофте на кровати лицом ко мне. Спит, не шевелится; даже дыхания не
слыхать. Пламя лампадки тихонько колеблется, возмущенное притоком свежего
воздуха; и по всей комнате, и по неподвижному, как воск желтому лицу
тетки-заколебались тени...
А вот и часы! За кроватью, на стене висят они на вышитой подушечке.
Экое счастье! подумаешь... Нечего мешкать! Но чьи это шаги мягкие и быстрые
за моей спиною? Ах нет! это сердце стучит!.. Я заношу ногу вперед... Боже!
что-то круглое, довольно большое толкает меня ниже колена... раз! и еще раз!
Я готов вскрикнуть, я готов упасть от ужаса. Полосатый кот, наш домашний кот
стоит передо мною, сгорбив спину, задрав хвост. Вот он вскакивает на кровать
- тяжело и мягко - оборачивается и сидит не мурлыча, словно судья какой;
сидит и глядит на меня своими золотыми зрачками. "Кись! кись!" - шепчу я
чуть слышно. Я перегибаюсь через тетку, я уже схватил часы... Она вдруг
приподнимается, широко раскрывает веки... Создатель! что будет?.. Но веки ее
вздрагивают и закрываются, и с слабым лепетом падает голова на подушку.
Минута - и я уже опять в своей комнате, на своей постели, и часы у меня
в руках...
Легче пуха примчался я назад! Я молодец, я вор, я герой, я задыхаюсь от
радости, мне жарко, мне весело - я хочу тотчас разбудить Давыда, все
рассказать ему - и, невероятное дело! засыпаю как убитый! Я открываю наконец
глаза... В комнате светло; солнце уже встало. К счастью, еще никто не
проснулся. Я вскакиваю как ошпаренный, бужу Давыда, сообщаю ему все. Он
выслушивает, ухмыляется. "Знаешь ли что? - говорит он мне наконец.- Зароем
мы эти дурацкие часы в землю, чтобы и духу их больше не было!" Я нахожу его
мысль бесподобной. В несколько мгновений мы оба одеты, бежим в фруктовый
сад, расположенный позади нашего дома,- и под старой яблонью, в глубокой
яме, торопливо вырытой в рыхлой весенней земле большим Давыдовым ножом,
скрывается навсегда ненавистный подарок крестного отца, так-таки не
доставшийся в руки противному Транквиллита-тину! Мы утаптываем яму,
набрасываем на нее щебню и, гордые, счастливые, никем не замеченные,
возвращаемся домой, ложимся в наши постели и спим еще часок-другой-и каким
легким и блаженным сном!


    Х



Можете себе представить, какой гвалт поднялся на следующее утро, как
только тетка проснулась и хватилась часов. До сих пор звенит у меня в ушах
ее пронзительный крик. "Караул! Ограбили! ограбили!"-пищала она и
взбудоражила весь дом. Она бесновалась, а мы с Давыдом только улыбались про
себя, и сладка была нам наша улыбка. "Всех, всех пересечь надо!-кричала
тетка,-из-под головы, из-под подушки вытащили часы!" Мы на все были готовы,
мы ждали беды... но, против ожиданья, беды не стряслось над нами никакой. На
первых порах отец точно развоевался страшно- он даже о полиции упомянул; но,
знать, ему уже вчерашняя расправа прискучила, и он внезапно, к неописанному
изумлению тетки, накинулся не на нас, а на нее! "Надоели вы мне пуще горькой
редьки, Пульхерия Петровна,- закричал он,- с вашими часами! Слышать о них я
больше не хочу! Не колдовством же они пропали, говорите вы; а мне что за
дело? Хоть бы колдовством! Украли их у вас? ну туда им и дорога! Настасей
Настасеич что скажет? А черт с ним совсем, с вашим Настасеичем! Я от него,
кроме пакостей да неудовольствий, ничего не вижу. Не сметь меня больше
беспокоить! Слышите!" Отец хлопнул дверью и ушел к себе в кабинет. Мы сперва
с Давыдом не поняли намека, заключавшегося в его последних словах; но потом
мы узнали, что отец в это самое время сильно негодовал на моего крестного,
перебившего у него выгодное дело. Так и осталась тетка с носом. Она чуть не
лопнула с досады, но делать было нечего. Она должна была ограничиться тем,
что, проходя мимо меня и скривив рот в мою сторону, резким шепотом твердила:
"Вор, вор, каторжник, мошенник!" Укоризны тетки доставляли мне истинное
наслаждение. Очень было также приятно, проходя палисадником, скользить
притворно-равнодушным глазом к самому тому месту под яблоней, где покоились
часы; и если Давыд находился тут же, вблизи,- обменяться с ним значительной
ужимкой...
Тетка вздумала было натравить на меня Транквиллита-тина; но я прибегнул
к помощи Давыда. Тот прямо объявил дюжему семинаристу, что распорет ему
ножом брюхо, если он не оставит меня в покое... Транквиллитатин испугался;
он хоть и гренадер был и кавалер, по выражению тетки, однако храбростью не
отличался. Так прошло недель пять... Но не думаете ли 'вы, что история с
часами так и кончилась? Нет, она не кончилась; только для того, чтобы
продолжать мой рассказ, мне нужно ввести новое лицо; а чтобы ввести это
новое лицо, я должен вернуться несколько назад.


    XI



Мой отец был долгое время очень дружен, даже короток, с одним отставным
чиновником, Латкиным, хроменьким, убогеньким человечком с робкими и
странными ухватками, одним из тех существ, про которых сложилась поговорка,
что они самим богом убиты. Подобно отцу моему и Настасею, он занимался
хожденьем по делам и был тоже частным "стряп^ чим" и поверенным; но, не
обладая ни представительной наружностью, ни даром слова и слишком мало на
себя надеясь, он не решался действовать самостоятельно и примкнул к моему
отцу. Почерк у него был "настоящий, бисер", законы он знал твердо и до
тонкости постиг все завитушки просьбенного и приказного слога. Вместе с
отцом он орудовал различные дела, делил барыши и убытки, и, казалось, ничто
не мо'гло поколебать их дружбу; и со всем тем она рухнула в один день - и
навсегда. Отец навсегда рассорился с своим сотрудником. Если бы Латкин отбил
у отца выгодное дело, на манер заменившего его впоследствии Настасея,- отец
вознегодовал бы на него не более, чем на Настасея,- вероятно, даже меньше;
но Латкин, под влиянием необъяснимого, непонятного чувства - зависти,
жадности - а быть может, и под мгновенным наитием честности,- "подвел" моего
отца, выдал его общему их доверителю, богатому молодому купцу, открыв глаза
этому беспечному юноше на некоторый... некоторый кунштюк, долженствовавший
принести значительную пользу моему отцу. Не денежная утрата, как она велика
ни была-нет! а измена оскорбила и взорвала отца. Он не мог простить
коварства!
- Вишь, святой выискался! - твердил он, весь дрожа от гнева и стуча
зубами, как в лихорадке. Я находился тут же, в комнате, и был свидетелем
этой безобразной сцены.- Добро! С нынешнего дня - аминь! Конечно между нами.
Вот бог, а вот порог. Ни я у тебя, ни ты у меня! Вы для нас уж больно честны
- где нам с вами общество водить! Но не быть же тебе ни дна ни покрышки! -
Напрасно Латкин умолял отца, кланялся ему земно; напрасно пытался объяснить
то, что наполняло его собственную душу болезненным недоумением. "Ведь безо
всякой пользы для себя, Порфирий Петрович,- лепетал он,-ведь самого себя
зарезал!" Отец остался непреклонен... Ноги Латкина уже больше не было в
нашем доме. Сама судьба, казалось, вознамерилась оправдать последнее
жестокое пожелание моего отца. Вскоре после разрыва (произошел он года за
два до начала моего рассказа)-жена Латкина, правда, уже давно больная,
умерла; вторая его дочка, трехлетний ребенок, от страха онемела и оглохла в
один день: пчелиный рой облепил ей голову; сам Латкин подвергся
апоплексическому удару-и впал в крайнюю, окончательную
бедность. Как он перебивался, чем существовал-трудно было даже
представить. Жил он в полуразрушенной хиба-рочке в недальнем расстоянии от
нашего дома. Старшая его дочь, Раиса, тоже жила с ним и хозяйничала по
возможности. Эта Раиса была именно то новое лицо, которое я должен ввести в
рассказ.


    XII



Пока отец ее был дружен с моим, мы беспрестанно ее видали; она иногда
по целым дням сиживала у нас и либо шила, либо пряла своими тонкими,
проворными и ловкими руками. Это была стройная, немного сухощавая девушка с
умными карими глазами на бледном длинноватом лице. Она говорила мало, но
толково, тихим и звонким голосом, почти не раскрывая рта и не выказывая
зубов; когда она смеялась-что случалось редко и никогда долго не
продолжалось,- они вдруг выставлялись все, большие, белые, как миндалины.
Помню я также ее походку легкую, упругую, с маленьким подпрыгом на каждом
шагу; мне всегда казалось, что она сходит по ступеням лестницы, даже когда
она шла по ровному месту. Она держалась прямо, с поджатыми на груди руками.
И что бы она ни делала, за что бы она ни принималась-ну хоть бы нитку в ушко
иголки вдевать или юбку утюгом разглаживать,- все выходило у нее красиво и
как-то... вы не поверите... как-то трогательно. Христианское ее имя
было-Раиса, но мы ее звали Черногубкой: у ней на верхней губе было родимое
темно-синее пятнышко, точно она поела куманики; но это ее не портило:
напротив. Она была ровно годом старше Да-выда. Я питал к ней чувство вроде
уважения, но она зналась со мною мало. Зато между Давыдом и ею завелась
дружба-не детская, странная, но хорошая дружба. Они как-то шли друг к другу.
Они иногда по целым часам не менялись словом, но каждому чувствовалось, что
им обоим хорошо- и потому именно хорошо, что они вместе. Я другой такой
девушки не встречал, право. В ней было что-то внимательное и решительное,
что-то честное, и печальное, и милое. Я не слыхивал от нее умного слова,
зато я и пошлости от нее не слыхал, а умнее глаз я не видывал. Когда
произошел разрыв между ее семейством и моим, я стал редко ее видеть; отец
мой строжайше запретил мне навещать Латкиных-и она уже не показывалась у нас
в доме. Но я встречался с нею на улице, в церкви, и Черногубка внушала мне
все те же чувства: уважение и даже некоторое удивление-скорей, чем жалость.
Очень уж она хорошо переносила свое несчастье. "Кремень-девка",-сказал про
нее однажды сам топорный Транквиллитатин. А по-настоящему следовало пожалеть
о ней: лицо ее приняло выражение озабоченное, утомленное,
глаза осунулись и углубились: непосильная тягота легла ей на
молоденькие плеча. Давыд видел ее гораздо чаще, чем я;
он и в дом к ним ходил. Отец махнул на него рукою: он знал, что Давыд
все-таки его не послушается. И Раиса от времени до времени появлялась у
плетня нашего сада, выходившего на проулок, и видалась там с Давыдом: не
беседу она вела с ним, а сообщала ему какое-нибудь новое затруднение или
новую беду- спрашивала совета. Паралич, поразивший Лат-кина, был свойства
довольно странного. Руки, ноги его ослабели, но он не лишился их
употребления, даже мозг его действовал правильно; зато язык его путался и
вместо одних слов произносил другие: надо было догадываться, что именно он
хочет сказать.
"...Чу-чу-чу,- лепетал он с усилием - он всякую фразу начинал с
чу-чу-чу,- ножницы мне, ножницы..." А ножницы означали хлеб. Отца моего он
ненавидел всеми оставшимися у него силами - он его заклятью приписывал все
свои бедствия и звал его то мясником, то бриллиантщиком. "Чу, чу, к мяснику
не смей ходить, Васильевна!" Он этим именем окрестил свою дочь, а звали его
Мартиньяном. С каждым днем становился он более требовательным; нужды его
росли... А как удовлетворять эти нужды? Откуда взять денег? Горе скоро
старит; но жутко было слышать иные слова в устах семнадцатилетней девушки.


    XIII



Помнится, мне пришлось присутствовать при ее беседе у забора с Давыдом
в самый день кончины ее матери.
- Сегодня на зорьке матушка скончалась,- говорила она, поводив сперва
кругом своими темными 'выразительными глазами, а там, вперив их в землю,-
кухарка взялась гроб подешевле купить; да она у нас ненадежная; пожалуй, еще
деньги пропьет. Ты бы пришел, посмотрел, Давыдушко: тебя она побоится.
- Приду,- отвечал Давыд,- посмотрю... А что отец?
- Плачет; говорит: похороните заодно уж и меня. Теперь заснул.- Раиса
вдруг глубоко вздохнула.- Ах, Давыдушко, Давыдушко! - Она провела полусжатым
кулачком себе по лбу и по бровям, и было это движение и горько так... и так
искренне, и так красиво, как все ее движения.
- Ты, однако, себя пожалей,- заметил Давыд.- Не спала, чай, вовсе. Да и
что плакать? Горю не пособить.
- Мне плакать некогда,- отвечала Раиса.
- Это богатые баловаться могут, плакать-то,-заметил Давыд.
Раиса пошла было, да вернулась.
- Желтую шаль у нас торгуют, знаешь, из маменькиного приданого.
Двенадцать рублей дают. Я думаю, мало.
- И то, мало.
- Мы б ее не продали,- промолвила Раиса, помолчав немного,- да ведь на
похороны нужно.
- И то, нужно. Только зря денег давать не следует. Попы эти - беда! Да
вот, постой, я приду. Ты уходишь? Я скоро буду. Прощай, голубка!
- Прощай, братец, голубчик!
- Смотри же не плачь!
- Какое плакать? Либо обед варить, либо плакать. Одно из двух.
- Как! обед варить? - обратился я к Давыду, как только Раиса
удалилась,- разве она сама кушанье готовит?
- Да ведь ты слышал: кухарка гроб пошла торговать. "Готовит обед,-
подумал я,- а руки у ней всегда такие чистые - и одежда опрятная... Я бы
посмотрел, как она там, в кухне... Необыкновенная девушка!"
Помню я другой разговор "у забора". На этот раз Раиса привела с собою
свою глухонемую сестричку. Это был хорошенький ребенок с огромными,
удивленными глазами и целой громадой черных тусклых волос на маленькой
головке (у Раисы волосы были тоже черные-и тоже без блеска). Латкин был уже
поражен параличом.
- Уж я не знаю, как быть,- начала Раиса.- Доктор рецепт прописал, надо
в аптеку сходить, а тут наш мужичок (у Латкина оставалась одна крепостная
душа) дровец из деревни привез да гуся. А дворник отнимает: вы мне, говорит,
задолжали.
- Гуся отнимает? - спросил Давыд.
- Нет; не гуся. Он, говорит, старый; уж больше не годит< ся. Оттого,
говорит, и мужичок вам его привез. А дрова отнимает.
- Да он права не имеет! -воскликнул Давыд.
- Права не имеет, а отнимает... Я пошла на чердак; там у нас сундук
стоит, старый-престарый. Стала я в нем рыться... И что же я нашла: посмотри!
Она достала из-под косынки довольно большую зрительную трубку, в медной
оправе, оклеенную пожелтелым сафьяном. Давыд, как любитель и знаток всякого
рода инструментов, тотчас ухватился за нее.
- Английская,- промолвил он, приставляя ее то к одному глазу, то к
другому.-Морская!
- И стекла целы,- продолжала Раиса.- Я показала батюшке; он говорит:
снеси, заложи бриллиантщику! Ведь что ты думаешь? За нее дадут деньги? А нам
на что зрительная трубка? Разве на себя в зеркало посмотреть, каковы мы есть
красавцы. Да зеркала, жаль, нет.
И, сказавши эти слова, Раиса вдруг громко засмеялась. Сестричка ее,
конечно, не могла ее услышать, но, вероятно, почувствовала сотрясение ее
тела: она держала Раису за руку-и, поднявши на нее свои большие глаза,
испуганно перекосила личико и залилась слезами.
- Вот так-то она всегда,-заметила Раиса,-не любит, когда смеются.- Ну
не буду, Любочка, не буду,- прибавила она, проворно присев на корточки возле
ребенка и проводя пальцами по ее волосам.- Видишь?
Смех исчез с лица Раисы, и губы ее, концы которых как-то особенно мило
закручивались кверху, стали опять неподвижны. Ребенок умолк. Раиса
приподнялась.
- Так ты, Давыдушко, порадей... с трубкой-то. А то дров жаль - да и
гуся, какой он ни на есть старый!
- Десять рублей непременно дадут,- промолвил Давыд, переворачивая
трубку во все стороны.- Я ее у тебя куплю... чего лучше? А вот пока на
аптеку - пятиалтынный... Довольно?
- Это я у тебя занимаю,-шепнула Раиса, принимая от него пятиалтынный.
- Еще бы! С процентами - хочешь? Да вот и залог у меня есть. Важнейшая
вещь!.. Первый народ-англичане.
- А говорят, мы с ними воевать будем?
- Нет,- отвечал Давыд,- мы теперь французов бьем.
- Ну-тебе лучше знать. Так порадей. Прощайте, господа!


    XIV



А то вот еще какой разговор происходил все у того же забора. Раиса
казалась озабоченной больше обыкновенного.
- Пять копеек кочан капусты - да и кочан-то
"махень-кий-премахенький"...- говорила она, подперши рукою подбородок.- Вон
как дорого! А за шитье деньги еще не получены.
- Тебе кто должен?-спросил Давыд.
- Да все та же купчиха, что за валом живет.
- Эта, что в шушуне зеленом ходит, толстая такая?
- Она, она.
- Вишь, толстая! От жира не продышится, в церкви так даже паром от нее
шибает, а долги не платит!
- Она заплатит... только когда? а то вот еще, Давыдушко, новые у меня
хлопоты. Вздумал отец мне сны свои рассказывать. Ты ведь знаешь, косноязычен
он стал: хочет одно слово промолвить, ан выходит другое. Насчет пищи или
чего там житейского - мы уже привыкли, понимаем: а сон и у здоро-вых-го
людей непонятен бывает, а у него-беда! Я, говорит, очень радуюсь; сегодня
все по белым птицам прохаживался;
а господь бог мне пукет подарил, а в пукете Андрюша с ножичком. Он нашу
Любочку Андрюшей зовет. Теперь мы, говорит, будем здоровы оба. Только надо
ножичком - чирк! Эво так1-и на горло показывает. Я его не понимаю; говорю:
хорошо, родной, хорошо; а он сердится, хочет мне растолковать, в чем дело.
Даже в слезы ударился.
- Да ты бы ему что-нибудь такое сказала,-вмешался я,-солгала бы
что-нибудь.
- Не умею я лгать-то,-отвечала Раиса и даже руками развела.
И точно: она лгать не умела.
- Лгать не надо,-заметил Давыд,-да и убивать себя тоже не след. Ведь
спасибо никто тебе не скажет? Раиса поглядела на него пристально.
- Что я хотела спросить у тебя, Давыдушко, как надо писать: штоп?
- Что такое: штоп?
- Да, вот, например: я хочу, штоп ты жив был.
- Пиши: ша, твердо, он, буки, ер!
- Нет,- вмешался я,- не ша, а червь!
- Ну все равно; пиши червь! А главное - сама-то ты живи!
- Мне бы хотелось писать правильно,- заметила Раиса и слегка
покраснела.
Она, когда краснела, тотчас удивительно хорошела.
- Пригодиться оно может... Батюшка, в свое время, как писал... На
удивление! Он и меня выучил. Ну, теперь он даже буквы плохо разбирает.
- Ты только у меня живи,- повторил Давыд, понизив голос и не спуская с
нее глаз. Раиса быстро глянула на него и пуще покраснела.-Живи ты... а
писать... пиши, как знаешь... О черт, ведьма идет! (Ведьмой Давыд звал мою
тетку.) И что ее сюда носит?.. Уходи, душа!
Раиса еще раз глянула на Давыда и убежала. Давыд весьма редко и
неохотно говорил со мною о Раисе, об ее семье, особенно с тех пор, как начал
поджидать возвращения своего отца. Он только и думал что о нем-и как мы
потом жить будем. Он живо его помнил и с особенным удовольствием описывал
мне его.
- Большой, сильный, одной рукой десять пудов поднимает... Как крикнет:
"Гей, малый!"-так по всему дому слышно. Славный такой, добрый... и молодец!
Ни перед кем, бывало, не струсит. Отличное было наше житье, пока нас не
разорили! Говорят, он теперь совсем седой стал, а прежде такой же был рыжий,
как я. Си-н-лач!
Давыд никак не хотел допустить, что мы останемся в Рязани.
- Вы-то уедете,- заметил я,- да я-то останусь.
- Пустяки! Мы тебя с собой возьмем.
- Ас отцом-то как быть?
- Отца ты своего бросишь. А не бросишь - пропадешь.
- Что так?
Давыд не отвечал мне и только нахмурил свои белые брови.
- Вот как мы уедем с батькой,-начал он снова,- найдет он себе хорошее
место, я женюсь...
- Ну, это еще не скоро,-заметил я.
- Нет, отчего же? Я женюсь скоро.
- Ты?
- Да, я; а что?
- Уж нет ли у тебя невесты на примете?
- Конечно, есть.
- Кто же она такая? Давыд усмехнулся.
- Какой ты, однако, бестолковый! Конечно, Раиса.
- Раиса!-повторил я с изумлением.-Ты шутишь!
- Я, брат, шутить и не умею и не люблю.
- Да ведь она годом тебя старше?
- Что ж такое? А впрочем, бросим этот разговор.
- Позволь мне одно спросить,- промолвил я,- знает она, что ты
собираешься на ней жениться?
- Вероятно.
- Но ты ей ничего не открывал?
- Что тут открывать? Придет время, скажу. Ну, баста! Давыд встал и
вышел из комнаты. Оставшись наедине, я подумал... подумал... и решил,
наконец, что Давыд поступает как благоразумный и практический человек; и мне
даже лестно стало, что я друг такого практического человека!
А Раиса, в своем вековечном черном шерстяном платьице, мне вдруг
показалась прелестной и достойной самой предан-ной любви!


    XV



Давыдов отец все не ехал и даже писем не присылал, Лето давно стало,
июнь месяц шел к концу. Мы истомились в ожидании.
Между тем начали ходить слухи, что Латкину вдруг гораздо похужело и
семья его - того и жди - с голоду помрет, а не то дом завалится и крышей
всех задавит. Давыд даже в лице изменился и такой стал злой и угрюмый, что
хоть не приступайся к нему. Отлучаться он тоже стал чаще. С Раисой я не
встречался вовсе. Изредка мелькала она вдали, быстро переходя через улицу
своей красивой, легкой походкой, прямая, как стрела, с поджатыми руками, с
темным и умным взором под длинными бровями, с озабоченным выражением
на бледном и милом лице - вот и все. Тетка с помощью своего
Транквиллитагина жучила меня по-прежнему и по-прежнему укоризнено шептала
мне в самое ухо: "Вор, сударь, вор!" Но я не обращал на нее внимания; а отец
захлопотался, корпел, разъезжал, писал и знать ничего не хотел.
Однажды, проходя мимо знакомой яблони, я, больше по привычке, бросил
косвенный взгляд на известное местечко, и вдруг мне показалось, как будто на
поверхности земли, прикрывавшей наш клад, произошла некоторая перемена..,
Как будто горбинка появилась там, где прежде было углубление, и куски щебня
лежали уже не так! "Что это значит?- подумалось мне.- Неужто кто-нибудь
проник нашу тайну и вырыл часы?"
Надо было удостовериться в этом собственными глазами. К часам,
ржавеющим в утробе земли, я, конечно, чувствовал полнейшее равнодушие; но не
позволить же другому воспользоваться ими! А потому на следующий же день я,
снова поднявшись до зари и вооружившись ножом, отправился в сад, отыскал
намеченное место под яблоней, принялся рыть и, вырывши чуть не аршинную яму,
должен был убедиться, что часы пропали, что кто-то их достал, вытащил-украл!
Но кто же мог их... вытащить-кроме Давыда?
Кто другой знал, где они находились?
Я засыпал яму и вернулся домой. Я чувствовал себя глубоко обиженным.
"Положим,-думал я,-часы понадобились Давыду для того, чтобы спасти от
голодной смерти свою будущую жену или ее отца... Что там ни говори, часы эти
чего-нибудь да стоят... Да как было не прийти ко мне и не сказать: "Брат! (я
на месте Давыда непременно сказал бы: брат) - брат! Я нуждаюсь в деньгах; у
тебя их нет, я знаю, но позволь воспользоваться теми часами, которые мы
вместе с тобою зарыли под старой яблонью! Они никому не приносят пользы, а я
тебе так буду благодарен, брат!" С какой бы радостью я согласился! Но
действовать тайно, изменнически, не довериться другу... Нет! Никакая
страсть, никакая нужда этого не извиняет!"
Я, повторяю, я был сильно оскорблен. Я начал было выказывать
холодность, дуться...
Но Давыд был не из тех, которые это замечают и тревожатся!
Я начал делать намеки...
Но Давыд, казалось, нисколько не понимал моих намеков!
Я говорил при нем, как низок в моих глазах тот человек, который, имея
друга и даже понимая все значение этого священного чувства, дружбы, не
обладает, однако, достаточно великодушием, чтобы не прибегать к хитрости;
как будто можно что-нибудь скрыть!
Произнося эти последние слова, я смеялся презрительно.
Но Давыд и ухом не вел!
Я наконец прямо спросил его: как он полагает, часы наши шли еще
некоторое время, будучи похоронены в землю, или тотчас же остановились?
Он отвечал мне:
- А черт их знает! Вот нашел о чем размышлять?! Я не знал, что думать.
У Давыда, очевидно, было что-то
на сердце... но только не похищение часов. Неожиданный
случай доказал мне его невинность.


    XVI



Я возвращался однажды домой по одному проулочку," по которому я вообще
избегал ходить, так как в нем находился флигель, где квартировал мой враг
Транквиллитатин; но на этот раз сама судьба привела меня туда. Проходя под
закрытым окном одного трактирного заведения, я вдруг услыхал голос нашего
слуги Василья, молодого развязного малого, великого "лентяя и шалопая", как
выражался мой отец,- но великого также покорителя женских душ, на которых он
действовал острословием, пляской и игрою на торбане.
- И ведь поди ж ты, что выдумали!-говорил Василий, которого я видеть не
мог, но слышал весьма явственно; он, вероятно, сидел тут же возле окна, с
товарищем, за парой чая - и, как это часто случается с людьми в запертом
покое, говорил громко, не подозревая, что каждый прохожий на улице слышит
каждое слово,-что выдумали? Зарыли их в землю!
- Врешь! - проворчал другой голос.
- Я тебе говорю. Такие у нас барчуки необнаковенные! Особенно Давыдка
этот... как есть иезоп. На самой на зорьке встал я, да и подхожу этак к
окну... Гляжу: что за притча?.. Идут наши два голубчика по саду, несут эти
самые часы, под яблонкой яму вырыли-да туда их словно младенца какого! И
землю потом заровняли, ей-богу, такие беспутные!
- Ах, шут их возьми! - промолвил Васильев собеседник.- С жиру, значит.
Ну и что ж? Ты часы отрыл?
- Понятное дело, отрыл. Они и теперь у меня. Только показывать их пока
не приходится. Больно много из-за них шума было. Давыдка-то их у старухи у
нашей в ту самую ночь из-под хребта вытащил.
- О-о!
- Я тебе говорю. Беспардонный совсем. Так и нельзя их показывать. Да
вот офицеры понаедут: продам кому, а не то в карты разыграю.
Я не стал больше слушать, стремглав бросился домой и прямо к Давыду.
- Брат!-начал я,-брат! прости меня! Я был виноват перед тобою! Я
подозревал тебя! Я обвинял тебя! Ты видишь, как я взволнован! Прости меня!'
- Что с тобой? - спросил Давыд.- Объяснись!
- Я подозревал тебя, что ты наши часы из-под яблони вырыл!
- Опять эти часы! Да разве их там нет?
- Нет их там; я думал, что ты их взял, чтобы помочь твоим знакомым. И
это все Василий!.
Я передал Давьвду все, что услышал под окном заведения. Но как описать
мое изумление! Я, конечно, полагал, что Давыд вознегодует; но я уж никак не
мог ожидать того, что произошло с ним! Едва я кончил мой рассказ, он пришел
в ярость несказанную! Давыд, который не иначе как с презрением относился ко
всей этой, по его словам, "пошлой" проделке с часами, тот самый Давыд,
который не раз уверял, что они выеденного яйца не стоят,- тут вдруг вскочил
с места, весь вспыхнул, стиснул зубы, сжал кулаки. "Этого так оставить
нельзя!-промолвил он наконец.-Как он смеет себе чужую вещь присвоивать? Я
ему покажу, постой! Я ворам потачки не даю!" Признаюсь, я до сих пор не
понимаю, что могло так взбесить Давыда: был ли он уже без того раздражен и
поступок Василья подлил только масла в огонь; оскорбили ли его мои
подозрения-не могу сказать; но я никогда не видывал его в таком волнении.
Разинув рот, стоял я перед ним и только дивился, как это он так тяжело и
сильно дышал.
- Что же ты намерен сделать?-спросил я наконец.
- А вот увидишь - после обеда, когда отец уляжется. Я этого
пересмешника найду! Я с ним потолкую!
"Ну,- подумал я,- не хотел бы я быть на месте этого "пересмешника". Что
из этого выйдет, господи боже мой!"


    XVII



А вышло вот что.
Как только после обеда водворилась та сонная, душная тишина, которая до
сих пор, как жаркий пуховик, ложится на русский дом и русский люд в середине
дня, после вкушенных яств, Давыд (я с замиравшим сердцем шел за его пятами)
-Давыд отправился в людскую и вызвал оттуда Василья. Тот сперва не хотел
идти, однако кончил тем, что повиновался и последовал за нами в садик.
Давыд стал перед самой его грудью. Василий был целой головою выше его.
- Василий Терентьев!-начал твердым голосом мой товарищ,-ты из-под самой
этой яблони, недель шесть тому назад, вытащил спрятанные нами часы. Ты не
имел права это сделать, они тебе не принадлежали. Отдай их сейчас!
Василий смутился было, но тотчас оправился. "Какие часы? Что вы
говорите? Бог с вами! Никаких нет у меня часов!"
- Я знаю, что я говорю, а ты не лги. Часы у тебя. Отдай их!
- Нет у меня ваших часов.
-- А как же ты в трактире...- начал было я, но Давьид меня остановил.
- Василий Терентьев!-произнес он глухо и грозно.- Нам доподлинно
известно, что часы у тебя. Говорят тебе честью: отдай их. А если ты не
отдашь...
Василий нагло ухмыльнулся.
- И что же вы тогда со мною сделаете? Ну-с?
- Что? Мы оба до тех пор с тобой драться будем, пока либо ты нас
победишь, либо мы тебя. Василий засмеялся.
- Драться? Это не барское дело! С холопом-то драться? Давыд вдруг
вцепился Василию в жилет.
- Да мы не на кулаки с тобою драться будем,- произнес он со скрежетом
зубов,- пойми ты! А я тебе дам нож и сам возьму... Ну и посмотрим, кто кого?
Алексей! - скомандовал он мне,-беги за моим большим ножом, знаешь, черенок у
него костяной-он там на столе лежит, а другой у меня в кармане.
Василий вдруг так и обмер. Давьид все держал его за жилет.
- Помилуйте... помилуйте, Давыд Егорыч,-залепетал он; даже слезы
выступили у него на глаза,- что вы это? Что вы? Пустите!
- Не выпущу я тебя. И пощады тебе не будет! Сегодня ты от нас
отвертишься, мы завтра опять начнем.-Алешка! где же нож!
- Давыд Егорыч!-заревел Василий,-не делайте убив-ства... Что же это
такое? А часы... Я точно... Я пошутил. Я их вам сию минуту представлю. Как
же это? То Хрисан-фу Лукичу брюхо пороть, то мне! Пустите меня, Давыд
Егорыч... Извольте получить часы. Папеньке только не сказывайте.
Давыд выпустил из рук Васильев жилет. Я посмотрел ему в лицо: точно,-и
не Василью можно было испугаться. Такое унылое... и холодное... и злое.
Василий вскочил в дом и немедленно вернулся оттуда с часами в руке.
Молча отдал он их Давыду и, только возвращаясь обратно в дом, громко
воскликнул на пороге: "Тьфу ты, окказия!"
На нем все еще лица не было. Давыд качнул головою и пошел в нашу
комнату. Я опять поплелся за ним. "Суворов! как есть Суворов!"-думал я про
себя. Тогда, в 1801 году, Суворов был наш первый, народный герой.


    XVIII



Давыд запер за собою дверь, положил часы на стол, скрестил руки и-о,
чудо!-засмеялся.-Глядя на него, я засмеялся тоже.
- Этакая штука удивительная!-начал он.-Никак мы от этих часов
отбояриться не можем. Заколдованные они, право. И с чего я вдруг этак
озлился?
- Да, с чего?-повторил я.-Оставил бы ты их у Ва-силья...
- Ну, нет,- перебил Давыд.- Это шалишь! Но что мы с ними теперь
сделаем?
- Да! Что?
Мы оба уставились на часы-и задумались. Украшенные голубым бисерным
шнурком (злополучный Василий впопыхах не успел снять шнурок этот, который
ему принадлежал) - они преспокойно делали свое дело: чикали-правда,
несколько вперебивку,-и медленно передвигали свою медную минутную стрелку.
- Разве опять их зарыть? Или уж в печку их? - предложил я наконец.-Или
вот еще: не поднести ли их Латкину?
- Нет,-ответил Давыд.-Это все не то. А вот что: при губернаторской
канцелярии завели комиссию, пожертвования собирают в пользу касимовских
погорельцев. Город Касимов, говорят, дотла сгорел, со всеми церквами. И,
говорят, там все принимают: не один только хлеб или деньги,- но всякие вещи
натурой. Отдадим-ка мы туда эти часы! А?
- Отдадим! отдадим!-подхватил я.-Прекрасная мысль! Но я полагал, так
как семейство твоих друзей нуждается...
- Нет, нет; в комиссию! Латкины и без них обойдутся. В комиссию!
- Ну, в комиссию-так в комиссию. Только, я полагаю, надо при этом
написать что-нибудь губернатору. Давыд взглянул на меня.
- Ты полагаешь?
- Да; конечно, много нечего писать. А так-несколько слов.
- Например?
- Например... начать так: "Будучи"... или вот еще: "Движимые"...
- "Движимые" хорошо.
- Потом надо будет сказать: "Сия малая наша лепта..."
- "Лепта"... хорошо тоже; ну, бери перо, садись, пиши, валяй!
- Сперва черновую,-заметил я.
- Ну черновую; только пиши, пиши... А я их пока мелом почищу.
Я взял лист бумаги, очинил перо: но не успел я вывести наверху листа:
"Его превосходительству, господину сиятельному князю" (у нас тогда
губернатором был князь X.), как я остановился, пораженный необычным шумом,
внезапно поднявшимся у нас в доме. Давыд тоже заметил этот шум и тоже
остановился, подняв часы в левой, тряпочку с мелом в правой руке. Мы
переглянулись. Что за резкий крик? Это тетка взвизгнула... а это? Это голос
отца, хриплый от гнева. "Часы! часы"-орет кто-то, чуть ли не
Транквиллитатин. Ноги стучат, скрипят половицы, целая орава бежит... несется
прямо к нам. Я замираю от страха, да и Давыд бел, как глина, а смотрит
орлом. "Василий, подлец, выдал",- шепчет он сквозь зубы... Дверь отворяется
настежь... и отец в халате, без галстука, тетка в пудраманте,
Транквиллитатин, Василий, Юшка, другой мальчик, повар Агапит-все врываются в
комнату.
- Мерзавцы! - кричит отец, едва переводя дыхание...- Наконец-то мы вас
накрыли!-И, увидав часы в руках Да-выда,-подай!-вопит отец,-подай часы!
Но Давыд, не говоря ни слова, подскакивает к раскрытому окну-и прыг из
него на двор-да на улицу!
Привыкший подражать во всем моему образцу, я прыгаю тоже, я бегу вслед
за Давыдом...
"Лови! держи!"-гремят за нами дикие, смятенные голоса.
Но мы уже мчимся по улице, без шапок на головах, Давыд вперед, я в
нескольких шагах от него позади, а за нами топот и гвалт погони!


    XIX



Много лет протекло со времени всех этих происшествий;
я не раз размышлял о них-и до сих пор так же не могу понять причины той
ярости, которая овладела моим отцом, столь недавно еще запретившим самое
упоминовение при нем этих надоевших ему часов, как я не мог понять тогда
бешенства Давыда при известии о похищении их Васильем! Поневоле приходит в
голову, что в них заключалась какая-то таинственная сила. Василий не выдал
нас, как это предполагал Давыд,-не до того ему бьпло: он слишком сильно
перетрусился,-а просто одна из наших девушек увидала
часы в его руках и немедленно донесла об этом тетке. Сыр-бор и
загорелся.
Итак, мы мчались по улице, по самой ее середине. Попадавшиеся нам
прохожие останавливались или сторонились в недоумении. Помнится, один
отставной секунд-майор, известный борзятник, внезапно высунулся из окна
своей квартиры - и весь багровый, с туловищем на перевесе, неистово
заулюлюкал! "Стой! держи!"-продолжало греметь за нами. Давыд бежал, крутя
часы над головою, изредка вспрыгивая; я вспрыгивал тоже, и там же, где он.
- Куда?-кричу я Давыду, видя, что он сворачивает с улицы в переулок,- и
сворачиваю вслед за ним.
- К Оке! - кричит он.- В воду их, в реку, к черту!;
- Стой, стой,-ревут за нами...
Но мы уже летим 'по переулку. Вот нам навстречу уже повеяло холодком -
и река перед нами, и грязный крутой спуск, и деревянный мост с вытянутым по
нем обозом, и гарнизонный солдат с пикой возле шлагбаума; тогда солдаты
ходили с пиками... Давыд уже на мосту мчится мимо солда-i та, который
старается ударить его по ногам пикой - и по" падает в проходившего теленка.
Давыд мгновенно вскакивает на перила - он издает радостное восклицание...
Что-то белое, что-то голубое сверкнуло, мелькнуло в воздухе - это серебряные
часы вместе с бисерным Васильевым шнурком полетели в волны... Но тут
совершается нечто невероятное! Вслед за часами ноги Давыда вскидываются
вверх-и сам он весь, головою вниз, руки вперед, с разлетевшимися фалдами
куртки, описывает в воздухе крутую дугу-в жаркий день так вспугнутые лягушки
прыгают с высокого берега в воду пруда-и мгновенно исчезает за перилами
моста... а там - бух! и тяжкий всплеск внизу...
Что со мною стало-я совершенно не в силах описать. Я находился в
нескольких шагах от Давыда, когда он спрыгнул с перил... но я даже не помню,
закричал ли я; не думаю даже, что я испугался: я онемел, я одурел. Руки,
ноги отнялись. Вокруг меня толкались, бегали люди; некоторые из них мне
показались знакомыми: Трофимыч вдруг промелькнул, солдат с пикой бросился
куда-то в сторону, лошади обоза поспешно проходили мимо, задравши кверху
привязанные морды... Потом все позеленело, и кто-то меня сильно толкнул в
затылок и вдоль всей спины... Это я в обморок упал.
Помню, что я потом приподнялся и, видя, что никто не обращает на меня
внимания, подошел к перилам, но не с той стороны, с которой спрыгнул Давыд:
подойти к ней мне показалось страшным,-а к другой, и стал глядеть на реку,
бурливую, синюю, вздутую; помню, что недалеко от моста, У берега, я заметил
причаленную лодку, а в лодке несколько людей, и один из них, весь мокрый и
блестящий на солнце,
перегнувшись с края лодки, вытаскивал что-то из воды, что-то не очень
большое, какую-то продолговатую, темную вещь, которую я сначала принял за
чемодан или корзину; но, всмотревшись попристальнее, я увидал, что эта вещь
была-Да-выд! Тогда я весь встрепенулся, закричал благим матом и побежал к
лодке, проталкиваясь сквозь народ, а подбежав
•к ней, оробел и стал оглядываться. В числе людей, обступивших ее, я
узнал Транквиллитатина, повара Агапита с сапогом в руке, Юшку, Василья...
Мокрый, блестящий человек
•выволок под мышки из лодки тело Давыда, обе руки которого поднимались
в уровень лица, точно он закрыться хотел от чужих взоров, и положил его в
прибрежную грязь на спину. Давыд не шевелился, словно вытянулся, свел пятки
и выставил живот. Лицо его было зеленовато, глаза подкатились, и вода капала
с головы. Мокрый человек, который его вытащил, фабричный по одежде, начал
рассказывать, дрожа от холода и беспрестанно отводя волосы ото лба, как он
это сделал. Очень он прилично и старательно рассказывал.
- Вижу я, господа, что за причина? Как ахнет этта малец с мосту...
Ну!.. Я сейчас бегом по теченью вниз, потому знаю-попал он в самое стремя,
пронесет его под мостом, ну, а там... поминай как звали! Смотрю: шапка така
мохнатенькая плывет, ан это-его голова. Ну, я сейчас живым манером в воду,
сгреб его... Ну, а тут уже не мудрость!
В толпе послышалось два-три одобрительных слова.
- Согреться теперь тебе надо, пойдем шкальчик выкушаем,-заметил кто-то.
Но тут вдруг кто-то судорожно продирается вперед... Это Василий.
- Что же это вы, православные,- кричит он слезливо,- откачивать его
надо. Это наш барчук!
- Откачивать его, откачивать,-раздается в толпе, которая .беспрестанно
прибывает.
- За ноги повесить! Лучшее средствие!
- На бочку брюхом - да и катай его взад и .вперед, пока что... Бери
его, ребята!
- Не смей трогать!-вмешивается солдат с пикой.-На гуптевахту стащить
его надо.
- Сволочь! - доносится откуда-то бас Трофимыча.
- Да он жив! - кричу я вдруг во все горло почти с ужасом. Я приблизил
было свое лицо к его лицу... "Так вот каковы утопленники",-думалось мне, и
душа замирала... И вдруг я .вижу-губы Давыда дрогнули, и его немножко
вырвало водою...
Меня тотчас оттолкнули, оттащили; все бросились к нему.
- Качай его, качай!-зашумели голоса.
- Нет, нет, стой!-закричал Василий.-Домой его... домой!
- Домой,-подхватил сам Траяквиллитатин.
- Духом его сомчим, там виднее будет,- продолжал Василий... (Я с того
дня полюбил Василья.) Братцы! рогожки нет ли? А не то - берись за голову, за
ноги...
-Постой! Вот рогожка! Клади! Подхватывай! Трогай! Важно: словно в
колымаге поехал.
И несколько мгновений спустя Давыд, несомый на рогоже, торжественно
вступил 'под кров нашего дома.


    XX



Его раздели, положили на кровать. Уже на улице он начал подавать знаки
жизни, мычал, махал руками... В комнате он совсем пришел в себя. Но как
только опасения за жизнь его миновались и возиться с ним было уже не для
чего-негодование вступило в свои права: все отступились от него, как от
прокаженного.
- Покарай его бог! покарай его бог!-визжала тетка на весь дом.-Сбудьте
его куда-нибудь, Порфирий Петрович, а то он еще такую беду наделает, что не
расхлебаешь!
- Это, помилуйте, это аспид какой-то, да и бесноватый,- поддакивал
Транквиллитатин.
- Злость, злость-то какая,- трещала тетка, подходя к самой двери нашей
комнаты для того, чтобы Давыд ее непременно услышал,- перво-наперво украл
часы, а потом их в воду... Не доставайся, мол, никому... На-ка!
Все, все негодовали!
- Давыд! - спросил я его, как только мы остались одни,--для чего ты это
сделал?
- И ты туда же,- возразил он все еще слабым голосом:
губы у него 'были синие, и весь он словно припух.-Что я такое сделал?
- Да в воду зачем прыгнул?
- Прыгнул!-Не удержался .на перилах, вот и вся штука. Умел бы плавать -
нарочно бы прыгнул. Выучусь непременно. А зато часы теперь - тю-тю!..
Но тут отец мой торжественным шагом вошел в нашу комнату.
- Тебя, любезный мой,-обратился он ко мне,-я выпорю непременно, не
сомневайся, хоть ты поперек лавки уже не ложишься.-Потом он подступил к
постели, на которой лежал Давыд.- В Сибири,- начал он внушительным и важным
тоном,-в Сибири, сударь ты мой, на каторге, в подземельях живут и умирают
люди, которые менее виноваты, менее 'преступны, чем ты! Самоубивец ты, или
просто вор, или уже вовсе дурак?-скажи ты мне одно, на милость?!!
- Не самоубивец я и не вор,- отвечал Давыд,- а что
правда, то правда: в Сибирь попадают хорошие люди, лучше нас с вами...
Кому же это знать, коли не вам?
Отец тихо ахнул, отступил шаг назад, посмотрел пристально на Давыда,
плюнул и, медленно перекрестившись, вышел вон.
- Не любишь?-проговорил ему вслед Давыд и язык высунул. Потом он
попытался подняться - однако не мог.- Знать, как-нибудь расшибся,- промолвил
он, крехтя и морщась.-Помнится, о бревно меня водой толкнуло.-Видел ты
Раису? - прибавил он вдруг.
- Нет, не видел... Стой! стой! стой! Теперь я вспоминаю:
уж не она ли стояла на берегу, возле моста? Да... Темное платьице,
желтый платок на голове... Должно, она!
- Ну, а потом... видел ты ее?
- Потом... Я не знаю. Мне не до того было. Ты тут прыгнул...
Давыд всполошился.
- Голубчик, друг, Алеша, сходи к ней сейчас, скажи, что я здоров, что
ничего со мною. Завтра же я у них буду. Сходи скорее, брат, одолжи!
Давыд протянул ко мне обе руки... Его высохшие, рыжие волосы торчали
кверху забавными вихрами... но умиленное выражение его лица казалось от того
еще более искренним. Я взял шапку и вышел из дому, стараясь не попасться на
глаза отцу и не напомнить ему его обещания.


    XXI



"И в самом деле?-размышлял я, идучи к Латкиньш,- как же это я не
заметил Раисы? Куда она делась? Должна же она была видеть..."
И вдруг я вспомнил: в самый момент Давыдова падения у меня в ушах
зазвенел страшный, раздирающий крик... Уж не она ли это? Но как же я потом
ее не видел?
Перед домиком, в котором квартировал Латкин, расстилался пустырь,
заросший крапивой и обнесенный завалившимся плетнем. Едва перебрался я через
этот плетень (ни ворот, ни калитки не было нигде), как моим глазам
представилось следующее зрелище. На нижней ступеньке крылечка, перед домом,
сидела Раиса; облокотившись на колени и подперев подбородок скрещенными
пальцами, она глядела 'прямо в упор перед собою; возле нее стояла ее немая
сестричка и преспокойно помахивала кнутиком; а перед крыльцом, спиной ко
мне, в изорванном и истасканном камзоле, в подштанниках и с валенками на
ногах, болтая локтями и кривляясь, семенил на месте и подпрыгивал старик
Латкин. Услышав мои шаги, он внезапно обернулся, присел на кОр-
точки-и, тотчас подскочив ко мне, заговорил чрезвычайно быстро,
трепетным голосом, с беспрестанными: чу, чу, чу! Я остолбенел. Я давно.его
не видал и, конечно, не узнал бы его, если бы встретился с ним в другом
месте. Это сморщенное, беззубое, красное лицо, эти круглые, тусклые глазки,
взъерошенные седины, эти подергивания, эти прыжки, эта бессмысленная
косноязычная речь... Что это такое? Что за нечеловеческое отчаяние терзает
это несчастное существо? Что за "пляска смерти"?
- Чу, чу,-лепетал он, не переставая корчиться,-вот она, Васильевна,
сейчас-чу, чу, вошла... Слышь! кор... рытом по крышке (он хлопнул себя рукою
по голове) и сидит этак лопатой; и косая, косая, как Андреюшка; косая
Васильевна! (Он, вероятно, хотел сказать: немая.) Чу! косая моя Васильевна!
Вот они обе теперь на одну корку... Полюбуйтесь, православные! Только у меня
и есть эти две лодочки! А?
Латкин, очевидно, сознавал, что говорил не то, неладно,-и делал
страшные усилия, чтобы растолковать мне, в чем было дело. Раиса, казалось,
не слышала вовсе, что говорил ее отец, а сестричка продолжала похлопывать
кнутиком.
- Прощай, бриллиантик, прощай, прощай!-протянул Латкин несколько раз
сряду, с низкими поклонами, как бы обрадовавшись, что поймал наконец
понятное слово.
У меня голова кругом пошла.
- Что это все значит?-спросил я какую-то старуху, выглядывавшую из окна
домика.
- Да что, батюшка,-отвечала та нараспев,-говорят, человек какой-то-и
кто он, господь его знает-тонуть стал, а она это видела. Ну перепугалась,
что ли; пришла, однако... •ничего; да как села на рундучок-с той самой поры
вот и сидит, как истукан какой; хоть ты говори ей, хоть нет... Знать, ей
тоже без языка быть. Ахти-хти!
- Прощай, прощай,-повторял Латкин все с теми же поклонами.
Я подошел к Раисе и остановился прямо перед нею,
- Раисочка,-закричал я,-что с тобою?
Она ничего не отвечала; словно и не заметила меня. Лицо ее не
побледнело, не изменилось-но какое-то каменное стало, и выражение на нем
такое... как будто вот-вот сейчас она заснет.
- Да косая же она, косая,-лепетал мне в ухо Латкин. Я схватил Раису за
руки.
- Давыд жив,-закричал я громче прежнего,-жив и здоров; жив Давыд, ты
понимаешь? Его вытащили из воды, он теперь дома и велел сказать, что завтра
придет к тебе... Он жив!
Раиса как бы с трудом перевела глаза на меня; мигнула ими несколько
раз, все более и более их расширяя, потом нагнула голову набок, понемногу
побагровела вся, губы ее
раскрылись... Она медленно, полной грудью потянула в себя воздух,
сморщилась, как бы от боли, и, с страшным усилием проговорив: "Да... Дав...
жи... жив",- порывисто встала с крыльца и устремилась...
- Куда? - воскликнул я.
Но, слегка похохатывая и пошатываясь, она уже бежала через пустырь...
Я, разумеется, пустился за нею, между тем как позади меня поднялся
дружный, старческий и детский вопль Латки-на и глухонемой... Раиса мчалась
прямо к нам.
"Вот выдался денек!-думал я, стараясь не отставать от мелькавшего
передо мною черного платьица... - Ну!"


    XXII



Минуя Василья, тетку и даже Транквиллитатина, Раиса вбежала в комнату,
где лежал Давыд, и прямо бросилась ему на грудь.
- Ox... ox... Да... выдушко,-зазвенел ее голос из-под рассыпанных ее
кудрей,-ох!
Сильно взмахнув руками, обнял ее Давыд и приник к ней головою.
- Прости меня, сердце мое,- послышался и его голос. И оба словно
замерли от радости.
- Да отчего же ты ушла домой, Раиса, для чего не осталась? - говорил я
ей... Она все еще не приподнимала головы.-Ты бы увидала, что его спасли...
- Ах, не знаю! Ах, не знаю! Не спрашивай! Не знаю, не помню, как это я
домой попала. Помню только: вижу тебя на воздухе... что-то ударило меня... А
что после было...
- Ударило,-повторил Давыд. И мы все трое вдруг дружно засмеялись. Очень
нам было хорошо.
- Да что же это такое будет наконец! - раздался за нами грозный голос,
голос моего отца. Он стоял на пороге двери.- Прекратятся ли наконец эти
дурачества или нет? Где это мы живем? В российском государстве или во
французской республике?
Он вошел в комнату.
- Во Францию ступай, кто хочет бунтовать да беспутничать! А ты как
смела сюда пожаловать?-обратился он к Раисе, которая, тихонько приподнявшись
и повернувшись к нему лицом, видимо заробела, но продолжала улыбаться
какой-то ласковой и блаженной улыбкой.-Дочь моего заклятого врага! Как ты
дерзнула! Еще обниматься вздумала! Вон сейчас! а не то...
- Дядюшка, - промолвил Давыд и сел в постели. - Не оскорбляйте Раисы.
Она уйдет... только вы не оскорбляйте ее.
- А ты что мне за уставщик? Я ее не оскорбляю, не ос... кор... бляю! а
просто гоню ее. Я тебя еще самого к ответу потяну. Чужую собственность
затратил, на жизнь свою посягнул, в убытки ввел.
- В какие убытки? - перебил Давыд.
- В какие? Платье испортил-это ты за ничто считаешь? Да на водку я дал
людям, которые тебя принесли! Всю семью перепугал да еще фордыбачится? А
коли сия девица, забыв стыд и самую честь...
Давыд рванулся с постели.
- Не оскорбляйте ее, говорят вам!
- Молчи!
- Не смейте...
- Молчи!
- Не смейте позорить мою невесту,-закричал Давыд во всю голову,- мою
будущую жену!
- Невесту! - повторил отец и выпучил глаза.- Невесту!-Жену! Хо, хо,
хо!.. (Ха, ха, ха,-отозвалась за дверью тетка.) Да тебе сколько лет-то? Без
году неделю на свете живет, молоко на губах не обсохло, недоросль! И
жениться собирается! Да я!.. да ты...
- Пустите, пустите меня,-шепнула Раиса и направилась к двери. Она
совсем помертвела.
- Я не у вас позволения буду просить,-продолжал кричать Давыд, опираясь
кулаками на край постели,-а у моего родного отца, который не сегодня-завтра
сюда приехать должен! Он мне указ, а не вы; а что касается до моих лет, то
нам с Раисой не к спеху... подождем, что вы там ни толкуйте...
- Эй, Давыдка, опомнись! - перебил отец,- посмотри на себя: ты
растерзанный весь... Приличие 'всякое потерял! Давыд захватил рукою на груди
рубашку.
- Что вы ни толкуйте,- повторил он.
- Да зажми же ему рот, Порфирий Петрович, зажми ему рот,-запищала тетка
из-за двери,-а эту потаскушку, эту 'негодницу... эту...
Но, знать, нечто необыкновенное пресекло в этот миг красноречие моей
тетки: голос ее порвался вдруг, и на место его послышался другой, старчески
сиплый и хилый...
- Брат, - произнес этот слабый голос. - Христианская душа!


    XXIII



Мы все обернулись... Перед нами, в том же костюме, в каком я его
недавно видел, как привидение, худой, жалкий, дикий, стоял Латкин.
- А бог! - произнес он как-то по-детски, поднимая кверху дрожащий
изогнутый палец и бессильным взглядом ос-
матривая отца.-Бог покарал! а я за Ва... за Ра... да, да, за Раисочкой
пришел! Мне... чу! мне что? Скоро в землю-и как это бишь? Одна палочка,
другая... перекладинка-вот что мне... нужно... А ты, брат, бриллиантщик...
Смотри." ведь и я человек!
Раиса молча перешла через комнату и, взяв Латкина под руку, застегнула
ему камзол.
- Пойдем, Васильевна,-заговорил он,-тутотка все святые; к ним не ходи.
И тот, что вон там в футляре ле" жит,-он указал на Давыда,-тоже святой. А
мы, брат, с •тобою грешные. Ну, чу... простите, господа, старичка с пер"
чиком! Вместе крали!-закричал он вдруг,-вместе крали!! вместе
крали!-повторил он с явным наслаждением: язык наконец послушался его.
Мы все в комнате молчали.
- А где у вас... икона тут?-спросил он, закидывая голову и подкатывая
глаза,- почиститься надо.
Он стал молиться на один из углов, умиленно крестясь, по нескольку раз
сряду стуча пальцами то по одному плечу, то по другому и торопливо повторяя:
"Помилуй мя, го... мя го... мя го!.." Отец мой, который все время не сводил
глаз с Латкина и слова не промолвил, вдруг встрепенулся, стал с ним рядом и
тоже начал креститься. Потом он обернулся к нему, поклонился низко-низко,
так что одной рукой достал до полу и, проговорив: "Прости меня и ты,
Мартиньян Гав-рилыч", поцеловал его в плечо. Латкин ему в ответ чмокнул
губами в воздухе и заморгал глазами: едва ли он хорошенько понимал, что он
такое делает. Потом отец мой обратился ко всем находившимся в комнате, к
Давыду, к Раисе, ко мне.
- Делайте что хотите, поступайте как знаете,- промолвил он грустным и
тихим голосом - и удалился.
Тетка подъехала было к нему, но он окрикнул ее резко и сурово. Он был
потрясен.
- Мя го... мя го... помилуй! - повторял Латкин.- Я человек!
- Прощай, Да-выдушко,- сказала Раиса и вместе со стариком тоже вышла из
комнаты.
- Завтра у вас буду,-крикнул ей вслед Давыд и, по" вернувшись лицом к
стене, прошептал:-Устал я очень; теперь соснуть бы не худо,- и затих.
Я долго не выходил из нашей комнаты. Я прятался. Я не мог забыть, чем
отец мне погрозил. Но мои опасения оказались напрасны. Он встретил меня - и
хоть бы слово проронил. Ему самому, казалось, было неловко. Впрочем, ночь
скоро наступила-и все успокоилось в доме.


    XXIV



На следующее утро Давыд встал как ни в чем не бывало, а неделю спустя в
один и тот же день совершились два важных события: утром старик Латкин умер,
а к вечеру приехал в Рязань дядя Егор, Давыдов отец. Не 'прислав
предварительного письма, 'никого не предупредив, свалился он как снег на
голову. Отец мой переполошился чрезвычайно и не знал, чем угостить, куда
посадить дорогого гостя, метался, как угорелый, суетился, как виноватый; но
дядю, казалось, не слишком трогало хлопотливое усердие брата; он то и дело
повторял: "К чему это?" да: "Не надо мне 'ничего". С теткой он обошелся еще
холодней; впрочем, и она не больно его жаловала. В глазах ее он был
безбожииком, еретиком, воль-терианцем... (он действительно выучился
французскому языку, чтобы читать в подлиннике Вольтера). Я нашел дядю Егора
таким, каким описывал мне его Давыд. Это был крупный, тяжелый мужчина с
широким рябым лицом, важный и серьезный. Он постоянно носил шляпу с
плюмажем, манжеты, жабо и табачного цвета камзол с стальною шпагою на бедре.
Давыд обрадовался ему несказанно-даже просветлел и похорошел лицом, и глаза
стали у него другие-веселые, быстрые и блестящие; но он всячески старался
умерить свою радость и не высказывать ее словами: он боялся смалодушничать.
В 'первую же ночь после приезда дяди Егора они оба-отец и сын-заперлись в
отведенной ему комнате и долго беседовали вполголоса; на другое утро я
заметил, что дядя как-то особенно ласково и доверчиво посматривал на своего
сына: очень он им казался доволен. Давыл повел его на панихиду к Латкиным; я
тоже пошел туда:
отец мне не препятствовал, но сам остался дома. Раиса поразила меня
своим спокойствием: побледнела она и похудела очень, но слез она не
проливала и говорила и держалась очень просто; и со всем тем, странно
сказать, я в ней находил 'некоторую величавость: невольную величавость горя,
которое само себя забывает! Дядя Егор тут же, на паперти, познакомился с
нею; по тому, как он с ней обращался, видно было, что Давыд ему уже говорил
о ней. Она ему понравилась не хуже собственного сына: я это мог прочесть в
Давыдовых глазах, когда он глядел на них обоих. Помню, как они заблистали,
когда его отец сказал при нем, говоря о ней:
"Умница, хозяйка будет". В доме Латкиных мне рассказывали, что старик
тихо погас, как догоревшая свечка, и пока не лишился сил и сознания, все
гладил свою дочь по волосам и что-то приговаривал 'невнятное, но не
печальное, и все улыбался. На похороны, в церковь и на кладбище мой отец
пошел и очень усердно молился; даже Транквиллитатин пел на клиросе. Перед
могилой Раиса вдруг зарыдала и упала
лицом на землю; однако скоро оправилась. Сестричка ее, глухонемая,
озирала всех и все большими светлыми и немного дикими глазами; от времени до
времени она жалась к Раисе, но испуга в ней не замечалось. На другой же день
после похорон дядя Егор, который, по всему было видно, приехал из Сибири не
с пустыми руками (деньги на похороны дал он и Давыдова спасителя наградил
щедро), но который о своем тамошнем житье-'бытье ничего не рассказывал и
никаких своих планов на будущее не сообщал,-дядя Егор внезапно объявил моему
отцу, чю не намерен остаться в Рязани, а уезжает в Москву вместе с сыном.
Мой отец, приличия ради, выказал сожаление и даже попытался-очень, правда,
слабо - изменить дядино решение; но в глубине дуч ши своей он, я полагаю,
очень ему обрадовался.
Присутствие брата, с которым у него было слишком "мало общего, который
не удостоил его даже упрека, который да" же не пренебрегал, а просто брезгал
им,-угнетало его... да и расстаться с Давыдом не составляло для него
особенного горя. Меня, разумеется, разлука эта уничтожила; я словно осиротел
на первых порах и потерял всякую опору в жизни и всякую охоту к ней.
Так-таки дядя уехал и увез с собою не только Давыда, но, к великому
изумлению и даже негодованию всей нашей улицы, и Раису, и ее сестричку...
Узнав о таковом его поступке, тетка немедленно назвала его туркой и называла
его туркой до самого конца своей жизни.
А я остался один, один... Но дело не обо мне.

х х х

Вот и конец моей истории с часами. Что еще сказать вам? Пять лет спустя
Давыд женился на своей Черногубке, а в 1812 году, в чине артиллерийского
поручика, погиб славной смертью в день Бородинской битвы, защищая
Шевардинский редут.
С тех пор много утекло воды и много часов у меня перебывало; я дошел
даже до такого великолепия, что приобрел себе настоящий брегет, с секундной
стрелкой, обозначением чисел и репетицией... Но в потаенном ящике моего
письменного стола хранятся старинные серебряные часы с розаном на
циферблате; я их купил у жида-разносчика, пораженный их сходством с часами,
некогда подаренными мне моим крестным отцом. От времени до времени, когда я
один и никого к себе не жду, я вынимаю их из ящика и, глядя на них,
вспоминаю молодые дни и товарища тех дней, безвозвратно ужтевших...

Всё ли спокойно в народе?..

Warning: include(): http:// wrapper is disabled in the server configuration by allow_url_include=0 in /var/www/admin/www/ref.zeyn.ru/gdz/menu.php on line 50

Warning: include(http://ref.zeyn.ru/size.txt): failed to open stream: no suitable wrapper could be found in /var/www/admin/www/ref.zeyn.ru/gdz/menu.php on line 50

Warning: include(): Failed opening 'http://ref.zeyn.ru/size.txt' for inclusion (include_path='.:/usr/share/php:/usr/share/pear') in /var/www/admin/www/ref.zeyn.ru/gdz/menu.php on line 50
- Всё ли спокойно в народе?
- Нет. Император убит.
Кто-то о новой свободе
На площадях говорит.

- Все ли готовы подняться?
- Нет. Каменеют и ждут.
Кто-то велел дожидаться:
Бродят и песни поют.

- Кто же поставлен у власти?
- Власти не хочет народ.
Дремлют гражданские страсти:
Слышно, что кто-то идет.

- Кто ж он, народный смиритель?
- Темен, и зол, и свиреп:
Инок у входа в обитель
Видел его - и ослеп.

Он к неизведанным безднам
Гонит людей, как стада...
Посохом гонит железным...
- Боже! Бежим от Суда!

3 марта 1903
Богатые невесты

Warning: include(): http:// wrapper is disabled in the server configuration by allow_url_include=0 in /var/www/admin/www/ref.zeyn.ru/gdz/menu.php on line 50

Warning: include(http://ref.zeyn.ru/size.txt): failed to open stream: no suitable wrapper could be found in /var/www/admin/www/ref.zeyn.ru/gdz/menu.php on line 50

Warning: include(): Failed opening 'http://ref.zeyn.ru/size.txt' for inclusion (include_path='.:/usr/share/php:/usr/share/pear') in /var/www/admin/www/ref.zeyn.ru/gdz/menu.php on line 50

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ



ЛИЦА:


А н н а А ф а н а с ь е в н а Ц ы п л у н о в а, пожилая дама.

Ю р и й М и х а й л о в и ч Ц ы п л у н о в, ее сын, лет 30-ти.

В с е в о л о д В я ч е с л а в и ч Г н е в ы ш о в, важный барин, действительный статский советник в отставке, лет под 60.

В а л е н т и н а В а с и л ь е в н а Б е л е с о в а, девица лет 23-х.

А н т о н и н а В л а с ь е в н а Б е д о н е г о в а, богатая вдова, купчиха, лет под 40.

В и т а л и й П е т р о в и ч П и р а м и д а л о в, мелкий чиновник.


Действие происходит в подмосковной местности, занятой дачами. С правой стороны (от зрителей) садовая решетка и калитка, за решеткой сад; с левой стороны дача Бедонеговой, на сцену выходит деревянная терраса, покрытая парусиной; в глубине роща.


 

ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕ


Бедонегова сидит на террасе; Пирамидалов выходит из садовой калитки.


Бедонегова. Виталий Петрович! Виталий Петрович!

Пирамидалов. Честь имею кланяться, Антонина Власьевна. Что вам угодно?

Бедонегова. Да подойдите поближе, не укушу я вас.

Пирамидалов. Ах, Антонина Власьевна, я с ног сбился. Их превосходительство... на даче их нет... Вы не видали Всеволода Вячеславича?

Бедонегова. Да я и не знаю совсем, какой он такой ваш Всеволод Вячеславич.

Пирамидалов. Как? Вы не знаете генерала Гневышова, Всеволода Вячеславича?

Бедонегова. Да он холостой?

Пирамидалов. Нет, женатый.

Бедонегова. Так зачем мне и знать-то его! Идите ко мне чай пить.

Пирамидалов. Да помилуйте, какой чай! Мне Всеволода Вячеславича нужно видеть; приказали встретить их здесь в шесть часов. Боюсь, не опоздал ли. (Смотрит по сторонам.)

Бедонегова. Виталий Петрович, Виталий Петрович!

Пирамидалов. Что вам угодно?

Бедонегова. Нынешним летом я себе никакого удовольствия не вижу.

Пирамидалов. Ах, очень жалею, очень жалею...

Бедонегова. Переехала на дачу, думала себе удовольствие иметь; а никакого не вижу.

Пирамидалов. Да уж я-то не виноват, Антонина Власьевна.

Бедонегова. Прошлое лето здесь жила, много удовольствия себе видела... (Нежно.) И вы здесь жили. (Печально.) Где вы теперь живете?

Пирамидалов. В Москве, Антонина Власьевна.

Бедонегова. А вот нынче живу, так никакого... (С сердцем.) Куда вы это все смотрите?

Пирамидалов. Я уж сказал вам, что Всеволода Вячеславича дожидаюсь.

Бедонегова. Вы фальшивите, - вы какую-нибудь девушку посматриваете!

Пирамидалов. Ну, вот еще, нужно очень. До того ли мне?

Бедонегова. Да, право, так. Какие эти мужчины! Увидят молоденькую девушку - так уж как глаза-то таращат. А разве не все равно вообще весь женский пол?

Пирамидалов (посмотрев на часы). Как мне приказано, так я и явился, теперь ровно шесть часов.

Бедонегова. Вы не соседку ли высматриваете?

Пирамидалов. Я вам сказал, что генерала жду. Какую еще соседку?

Бедонегова. А вот что дачу-то напротив наняла, она вчера переехала.

Пирамидалов. Так это моя знакомая, что мне ее смотреть-то! Я и так каждый день ее вижу, да и всегда, когда мне угодно.

Бедонегова. Какого она роду?

Пирамидалов. Роду-то? Роду хорошего.

Бедонегова. Девица?

Пирамидалов. Девица.

Бедонегова. А знакомство какое у ней?

Пирамидалов. И знакомство хорошее.

Бедонегова. Что ж она замуж нейдет?

Пирамидалов. Да почем же я знаю, помилуйте!

Бедонегова. Нет, вы знаете, да только сказать не хотите. Да ведь я все вызнаю, все доподлинно; я ее прислугу выспрошу, вы от меня своих подлостей не скроете. Я вот позову к себе ее горничную девушку чай пить - вот все и узнаю. Виталий Петрович, Виталий Петрович!


Пирамидалов оглядывается.


Приданое есть за ней?

Пирамидалов. Будет приданое богатое.

Бедонегова. А будет приданое, будут и женихи, - где мед, там и мухи. Виталий Петрович, я говорю, что женихи у ней будут.

Пирамидалов. А будут так будут - до меня это не касается.

Бедонегова. Ну, как, чай, не касаться? Деньги всегда до людей касаются.

Пирамидалов (про себя). Не бежать ли в рощу? (Делает несколько шагов и потом останавливается.) Пожалуй, еще разойдемся; уж лучше здесь подожду.

Бедонегова. Виталий Петрович!

Пирамидалов. Что прикажете?

Бедонегова. Я сама замуж хочу идти.

Пирамидалов. Сделайте одолжение! На здоровье!

Бедонегова. Нет, что же вы так? Вы не подумайте...

Пирамидалов. Я ничего и не думаю.

Бедонегова (печально). Я от скуки.

Пирамидалов. Да от скуки ли, от веселья ли, мне решительно все равно.

Бедонегова. Виталий Петрович!

Пирамидалов. Извольте говорить, я слушаю.

Бедонегова. У меня ведь деньги есть, и даже очень много.

Пирамидалов. Ну, и слава богу.

Бедонегова. И вотчина есть.

Пирамидалов. Какая вотчина?

Бедонегова. Дом каменный с лавками.

Пирамидалов. Все это прекрасно, Антонина Власьевна. А вот, кажется, Всеволод Вячеславич идут.

Бедонегова. Виталий Петрович, как отпустит вас генерал, заходите ко мне закусить, мадерцы выпьем.

Пирамидалов. Пожалуй, поздно будет.

Бедонегова. Да ничего, хоть и запоздаете.

Пирамидалов. Извозчика не найдешь, мне в Москву надо.

Бедонегова. Я вам лошадь дам; так же у меня стоят. (Уходит.)


Гневышов и Белесова входят, разговаривая. Пирамидалов почтительно кланяется.


 

ЯВЛЕНИЕ ВТОРОЕ


Пирамидалов, Гневышов и Белесова.


Гневышов (Пирамидалову). А! Вы?

Пирамидалов. Я-с, ваше превосходительство.

Гневышов. Подождите, мой милый! (Белесовой.) Н... да-с, что же далее?

Белесова. Это меня начинает беспокоить.

Гневышов. Ах, мой друг, ну, стоит ли беспокоиться!.. Пусть его смотрит. Не обращать внимания, только и всего.

Белесова. Я стараюсь не обращать на него внимания, но не могу. Он не преследует меня; он смотрит всегда издали, из-за угла, из-за куста; где б я ни была, я вперед знаю, что эти неподвижные глаза откуда-нибудь смотрят на меня, - и я сама невольно оглядываюсь и ищу их.

Гневышов. Странно, очень странно. Кто он такой, вы не знаете?

Белесова. Не знаю. В лице есть что-то знакомое, но никак не могу припомнить.

Гневышов. И порядочный человек?

Белесова. Что за вопрос! Разве другие люди существуют для меня? Очень порядочный, иначе я не стала бы и говорить.

Гневышов. А давно это?

Белесова. Не более шести или семи дней.

Гневышов. Где же вы его видели?

Белесова. Везде. Я его встречала и в Москве... а вчера и сегодня здесь. Этот инквизиторский взгляд мне становится страшен; мне кажется, что он устремлен не на лицо мое, а прямо ко мне в душу и требует от меня какого-то ответа, какого-то отчета.

Гневышов. Вы даете значение самой пустой, обыкновенной вещи. Вы преувеличиваете, мой друг.

Белесова. Я ничего не преувеличиваю. Конечно, я не знаю, с какими мыслями он смотрит на меня; я вам говорю только о том, какое действие производит на меня его взгляд. Есть положения, в которых долгий и серьезный взгляд непереносим: в нем укор, в нем обида, он будит совесть. (С упреком.) А вы сами знаете, что мне, для моего спокойствия, надо усыплять совесть, а не будить ее.

Гневышов. Вы стали очень нервны. Успокойтесь; все это объясняется очень просто: этот молодой человек влюблен в вас.

Белесова. Странная любовь! Зачем же он в таком случае бегает от меня? Сегодня утром мы встретились в роще довольно близко, он бросился в кусты и убежал. Мне иногда приходит в голову, не сумасшедший ли он.

Гневышов. Очень может быть. Вот вам новое доказательство того, какое могущество, какую силу имеет ваша красота: от вас уж буквально люди сходят с ума.

Белесова. Ну, довольно. Пора чай пить, пойдемте!

Гневышов. Идите, идите, я себя ждать не заставлю. Мне нужно сказать несколько слов Пирамидалову.


Белесова уходит в калитку.


 

ЯВЛЕНИЕ ТРЕТЬЕ


Гневышов, Пирамидалов.


Гневышов. Я надеюсь, мой милый, что вы аккуратно исполнили то, что я вам говорил?

Пирамидалов. Все исполнил, ваше превосходительство.

Гневышов. Вы должны помнить, что для знакомства с Валентиной Васильевной я желаю людей солидных, семейных - то что называется людьми вполне почтенными. Нужды нет, если они будут немного старого покроя, это даже лучше: такие люди учтивее в обращении и почтительнее. Где же и взять других? В этой местности люди светские не живут, а хорошие семейства средней руки иногда попадаются.

Пирамидалов. Совершенно справедливо, ваше превосходительство.

Гневышов. Валентина Васильевна желала иметь дачу в местности здоровой и подальше от города, нисколько не заботясь о том, каковы будут ее соседи; но это совсем не значит, чтоб она обрекла себя на одиночество и скуку. Хорошо бы познакомить с ней какую-нибудь пожилую даму, с которой она могла бы и гулять, и быть постоянно вместе. Ну, говорите, что вы узнали о здешних дачниках.

Пирамидалов. Вот напротив, ваше превосходительство, живет одна дама, богатая вдова, купчиха Бедонегова.

Гневышов. Вы с ней знакомы?

Пирамидалов. Прошлое лето познакомился.

Гневышов. Ну что ж, как она?

Пирамидалов. Я полагаю, ваше превосходительство, что для Валентины Васильевны...

Гневышов. Прошу не полагать и заключений не выводить. Вы только докладывайте по порядку, - а это уж мое дело знать, что нужно и чего не нужно для Валентины Васильевны. Ну, что же эта вдова, эта дама, как вы ее называете... она белится, румянится, пьет мадеру?

Пирамидалов. Так точно, ваше превосходительство.

Гневышов. Далее?

Пирамидалов. Госпожа Цыплунова.

Гневышов. Я, кажется, что-то слышал о Цып... Цып... Как?

Пирамидалов. Цыплунова-с.

Гневышов. Нет, то молодой человек. Он был мне представлен, его мне очень хвалили, как отлично образованного и примерно способного чиновника. Он ваших лет и уж, кажется, надворный советник.

Пирамидалов. Коллежский, ваше превосходительство.

Гневышов (строго). Ну, вот видите.

Пирамидалов. Это вы про ее сына изволили слышать. Госпожа Цыплунова дама очень почтенная-с.

Гневышов. Да... дама... ну, что ж эта дама... какое у нее знакомство?

Пирамидалов. Никакого-с. Она ведет уединенную жизнь, не знает ни удовольствий, ни развлечений, живет только для сына; а он человек дикий.

Гневышов. Как дикий? Обдумывайте выражения! Вы всегда прежде подумайте, а потом и говорите. Почему он дикий?

Пирамидалов. Сидит все дома за бумагами да за книгами, не бывает нигде в обществе, даже и у товарищей; бегает от женщин. А если с ним женщина заговорит, он краснеет и конфузится. Он все молчит-с.

Гневышов. Неправда, он говорит прекрасно и даже красноречиво.

Пирамидалов. Да, если о делах-с; а с женщинами уж не может.

Гневышов. Так это скромный, а не дикий. Ко всем его прекрасным качествам это еще новое и очень-очень дорогое, и еще более располагает в его пользу. Вы не знаете названия вещей. Я вам говорю, дикий - это... это sauvage... это разрисованный, tatoué... это совсем другое.

Пирамидалов. Виноват, ваше превосходительство!

Гневышов. Ваша развязность может нравиться только таким дамам, как ваша вдова Бедонегова; а его скромность приобретает ему расположение начальства и вообще лиц высокопоставленных. Ну, довольно, других соседей я знать не желаю. Вот вам, мой милый, еще поручение, постарайтесь исполнить его хорошенько!

Пирамидалов. Слушаю, ваше превосходительство!

Гневышов. Познакомьте меня с мадам Цып... Цып... Как?

Пирамидалов. Цыплунова.

Гневышов. Да, Цыплунова. Вы ее сначала предупредите, скажите, что я, генерал Гневышов, желаю с ней познакомиться и познакомить с ней тоже мою родственницу, которая переехала сюда на дачу и будет жить все лето. Слышите, родственницу...

Пирамидалов. Слушаю, ваше превосходительство.

Гневышов. Вы сделайте это сегодня же, сейчас же! Постарайтесь, чтоб я встретил вас с ней во время прогулки!

Пирамидалов. Вы, ваше превосходительство, вероятно, пойдете в рощу...

Гневышов. Совсем не вероятно. Вы слушайте и делайте, что вам приказывают. Чтобы соображать вероятности, надо иметь гораздо больше ума, чем вы имеете. Гуляйте здесь, мимо дач! В рощу я вечером не пойду, потому что там будет сыро.

Пирамидалов. Я сейчас же и отправлюсь прямо к ним на дачу.

Гневышов. Ступайте! (Уходит в калитку.)


Пирамидалов уходит в лес. На террасе показывается Бедонегова.


 

ЯВЛЕНИЕ ЧЕТВЕРТОЕ


Бедонегова, потом Цыплунов и Цыплунова.


Бедонегова (громко). Виталий Петрович, Виталий Петрович! Куда же вы? Подождите немножко! Ушел. Зачем он бегает по дачам, чего он там еще ищет? У меня ему уж чего бы лучше, кажется. Как трудно понимать мужчин! А, вот Анна Афанасьевна с сыном! Ах, как он мил! Ах, какой интересный молодой человек!


Входят Цыплунова и Цыплунов.


Здравствуйте, Анна Афанасьевна, здравствуйте, Юрий Михайлович!


Цыплуновы молча раскланиваются.


Сделайте одолжение, зайдите хоть на минуточку чайку напиться!

Цыплунова. Благодарю вас, мы уже пили.

Бедонегова. Юрий Михайлович, когда же, когда же? Долго ли мне ждать-то? Ах, обманщик! Сколько раз вы обещали! Ну, хоть на одну минуту... ну, рюмочку мадеры.

Цыплунов. Извините, - я занят делом весь день и только вечером имею немного свободного времени, чтобы отдохнуть, чтобы воспользоваться прогулкой и подышать чистым воздухом. Я зайду к вам завтра.

Бедонегова. Это я каждый день слышу от вас. И вам не жалко обманывать женщину, которая... с таким чувствительным сердцем?..

Цыплунов. Что делать! К сожалению, я должен признаться, что не могу своей особой доставить много практики для вашего чувствительного сердца.

Бедонегова. Ах, какая скука! Нынешнее лето я так мало вижу удовольствия для себя. Так не забудьте же, завтра я буду ждать вас.


Цыплунов кланяется. Бедонегова уходит с террасы.


Цыплунова. Это грубо, мой друг. Так не говорят с женщинами.

Цыплунов. Как же можно с ней говорить иначе, коли она чуть не бросается на шею каждому мужчине?

Цыплунова. Она богатая вдова, уж в летах; нельзя же требовать от нее, чтобы она вела себя как институтка. Ей скучно жить одной, она хочет выйти замуж и употребляет для этого средства, какие знает. Впрочем, я никогда не слыхала, чтобы про нее говорили что-нибудь дурное; напротив, все ее считают доброй и хорошей женщиной. Да и просто как женщина она имеет право требовать если не уважения, так по крайней мере учтивости с твоей стороны.

Цыплунов. Ах, боже мой, я готов уважать женщин, готов благоговеть перед ними; но зачем же они мелочны, зачем смешны! Вот чего им простить нельзя, не говоря уж о проступках.

Цыплунова. А за проступки ты бы казнил их смертной казнью? Ах, предоставь ты женщинам жить, как они хотят. Ты слишком тяжелую опеку берешь на себя: ведь их так много, мой друг.

Цыплунов. Чего я не вижу, до того мне и дела нет. Но когда в моих глазах унижается тот высокий идеал, который я себе создал, когда женщины с какой-то навязчивой откровенностью обнаруживают свои самые непривлекательные стороны, - не могу же я не замечать этого. Вот отчего я и избегаю общества и предпочитаю уединение.

Цыплунова. Но разве ты не замечаешь, что уединение губительно действует на твое здоровье? Ты человек деловой, постоянно занят умственной работой, - тебе непременно нужно хоть какое-нибудь развлечение. Юша, твое здоровье начинает меня беспокоить.

Цыплунов. Разве я переменился?

Цыплунова. Да, очень, особенно в последние два-три дня. Нет ли у тебя чего-нибудь такого, о чем бы нужно было поговорить со мной?

Цыплунов. Нет, решительно ничего.

Цыплунова. Ну, не хочешь ли ты послушать, что я тебе скажу?

Цыплунов. Я готов, извольте.

Цыплунова. Ты скучаешь, Юша?

Цыплунов. Да, я не скрою от вас, я скучаю.

Цыплунова. В твои года любят.

Цыплунов (со вздохом). Да, любят, это правда, любят.

Цыплунова. В твои года женятся.

Цыплунов. Да, и женятся.

Цыплунова. И женатые не скучают, им некогда скучать: у них заботы, хлопоты, семейные радости, дети. Кто любит свою жену и детей, тот уж не может скучать.

Цыплунов. Все это правда, совершенная правда.

Цыплунова. Так женись!

Цыплунов. Что вы, что вы? На ком? Разве это возможно?

Цыплунова. Отчего ж невозможно? Значит, пары тебе нет на белом свете, достойных тебя нет? Бедные женщины!

Цыплунов. Может быть, и есть, но где искать их? Я любил не один раз в моей жизни; но вы сами знаете, почему я не женился. Всякий раз моя любовь оканчивалась или горьким разочарованием, или еще хуже, меня просто обманывали.

Цыплунова. И всегда виноват ты сам, потому что ты никогда не даешь себе труда разглядеть хорошенько женщин, которых ты удостоиваешь своей любви, - предполагаешь в них какие-то небывалые добродетели и требуешь от них того, чего в них нет.

Цыплунов. Может быть... но есть еще и другие причины.

Цыплунова. Какие?

Цыплунов. Из уважения к вам, к вашему полу, я бы не желал говорить о них.

Цыплунова. Ах, говори, сделай милость!

Цыплунов. То, что я скажу, очень нехорошо.

Цыплунова. Да говори, говори!

Цыплунов. Быть может, я ошибаюсь, но мне всегда казалось, что женщины отдают явное и очень обидное предпочтение людям нестрогой нравственности и даже иногда порочным перед людьми чистыми. Мало того, к людям совершенно чистым они показывают какую-то ненависть. Извините, мне так кажется.

Цыплунова. И ты думаешь, что сказал что-нибудь очень ужасное про женщин, что-нибудь очень обидное для нас? Так знай же, что женщины совершенно правы в этом случае, - потому что нет более несносных деспотов, как вы, люди чистые. Вы создаете в своем воображении каких-то небывалых богинь, да потом и сердитесь, что не находите их в действительности. Вы, чистые натуры, не только не прощаете, но даже готовы оскорбить любимую женщину, если она не похожа на те бледные, безжизненные шаблоны, которые созданы вашим досужим воображением.

Цыплунов. Как трудно жить на свете!

Цыплунова. Да, для тех, кому досадно, что свет идет так, как надо, а не так, как им хочется, должно быть, действительно трудно. Но что ж делать, этого поправить нельзя. Ну, а теперь ты в кого влюблен?

Цыплунов. Вы думаете, что я влюблен?

Цыплунова. Очень похоже на то.

Цыплунов. Да, похоже.

Цыплунова. Ну, в кого же?

Цыплунов. Помните вы, лет десять тому назад у нас часто бывала одна девочка?

Цыплунова. Мало ли девочек я видала на своем веку?

Цыплунов. Эту забыть нельзя. Ей было лет тринадцать или четырнадцать, но она была совершенный ребенок, вся прозрачная, тоненькие пальчики... Сколько в ней было детского кокетства, как она грациозно встряхивала и закидывала за уши свои пепельные волосы!

Цыплунова. А, помню, - это Белесова, Валентиночка, сирота.

Цыплунов (задумчиво). Да, Валентиночка.

Цыплунова. Как это ты об ней вспомнил и зачем? Неужели в мечтах-то у тебя она все еще девочка?

Цыплунов. Да, ангел-девочка!

Цыплунова. И ты не подумал, что она уж теперь большая, переменилась, вероятно подурнела, как это часто бывает, пожалуй и замужем. Да кто знает, жива ли она.

Цыплунов. Я ее встретил недавно, я ее вчера и сегодня видел.

Цыплунова. Узнала она тебя? говорил ты с нею?

Цыплунов. Ах, нет, я испуган, ошеломлен.

Цыплунова. Чем?

Цыплунов. Красотой ее.

Цыплунова. Вот как!

Цыплунов. Она, вероятно, замужем за богатым человеком; какой экипаж, какой костюм, какой гордый взгляд!

Цыплунова. Если ты ее видел здесь - значит, она живет неподалеку на даче. Надо справиться о ней.

Цыплунов. Нет, зачем! Мне хотелось только вглядеться хорошенько в нее; а то теперь в моем воображении ее детский образ и женский сливаются в каком-то странном сочетании: детская чистота как-то сквозится из-под роскошной женской красоты. (Опускает голову в задумчивости.)

Цыплунова. Нет, Юша, ты или возобнови знакомство с ней и узнай ее хорошенько, или выкинь вздор из головы и уж не мечтай о ее детской чистоте, а то эта мечта мешает тебе видеть других женщин, которые, может быть, гораздо лучше ее и более достойны твоей любви.

Цыплунов. Да, да, может быть... это все может быть. Но, я пойду... мне нужно рассеяться... я пойду поброжу... я один... (Уходит.)

Цыплунова. Как это некстати! Зимой Юша был болен и много работал; я думала, что он отдохнет и поправится на даче; а теперь эта встреча, эта страсть! Что она может доставить ему, кроме страдания! У кого бы узнать про Белесову? А вот, кажется, бежит Пирамидалов; он кругом Москвы все дачи и всех дачников знает, да и в Москве-то от него ничто не скроется.


Входит Пирамидалов. Бедонегова показывается на террасе.


 

ЯВЛЕНИЕ ПЯТОЕ


Цыплунова, Пирамидалов, Бедонегова.


Бедонегова. Виталий Петрович! Виталий Петрович!

Пирамидалов (отирая пот). Вот устал, так уж устал.

Бедонегова. Зашли бы закусить чего-нибудь, мадерцы...

Пирамидалов. Некогда, Антонина Власьевна, некогда. Здравствуйте, Анна Афанасьевна! А я вас искал, к вам на дачу бегал.

Бедонегова. Ну что, право, не зайдете! Зовешь, зовешь, не дозовешься.

Пирамидалов. Как все дела кончу, так непременно зайду.

Бедонегова. Ну, хорошо. Смотрите же, я ждать буду. Я ведь со всем расположением... (Уходит.)

Пирамидалов (Цыплуновой). Анна Афанасьевна, я к вам по поручению от генерала Гневышова, от Всеволода Вячеславича.

Цыплунова. Я, Виталий Петрович, не имею счастия знать никакого генерала Гневышова.

Пирамидалов. Это все равно. Он слышал об вас и знает вашего сына.

Цыплунова. Ну, так что же?

Пирамидалов. Он просил меня предупредить вас, что желает с вами познакомиться.

Цыплунова. Да что за церемонии! И зачем я ему? Мы с сыном люди скромные и знакомств не только не ищем, а даже бегаем от них. Так вы и скажите вашему генералу.

Пирамидалов. Да позвольте! Вы, Анна Афанасьевна, выслушайте сначала! Родственница Всеволода Вячеславича, девушка хорошей фамилии, переехала сюда на дачу, так их превосходительство желают...

Цыплунова. Что мне за дело до того, чего они желают.

Пирамидалов. Желают иметь общество для своей родственницы, компанию.

Цыплунова. Что вы, что вы, Виталий Петрович! Вы, кажется, меня в компаньонки приглашаете?

Пирамидалов. Вы не так меня поняли. Помилуйте! Ведь нельзя же девушке одной на даче... и погулять не с кем...

Цыплунова. Я и в провожатые тоже не пойду. Нет, вы заговорились. Вы лучше оставьте.

Пирамидалов. Так неужели вы отказываетесь?

Цыплунова. Конечно. Что ж тут удивительного?

Пирамидалов. В какое же вы меня положение ставите? Я хотел услужить их превосходительству; я уж обещал за вас.

Цыплунова. Напрасно. Вы услуживайте чем-нибудь другим, а меня уж оставьте в покое. Мне не до чужих, я, на сына глядя, измучилась.

Пирамидалов. Анна Афанасьевна, ведь вы меня губите, голову с меня снимаете. Ведь мне провалиться сквозь землю только и осталось.

Цыплунова. Уж как вам угодно.

Пирамидалов. Вы хоть поговорите с генералом.

Цыплунова. Да не стану я. Об чем мне с ним говорить!

Пирамидалов. Так я убегу, право убегу. И нужно было мне услуги предлагать! Так вот... слабость. Прощайте! Убегу и уж сюда ни ногой, встречаться с ним не стану.

Цыплунова. Погодите бежать-то! Не знали ли вы Белесову, Валентину?

Пирамидалов. Белесову? Да это она самая и есть.

Цыплунова. Как? Что вы? Так она...

Пирамидалов. Родственница Всеволода Вячеславича, о которой я вам говорил.

Цыплунова. Ах, так погодите. Я очень рада. Вы бы давно сказали.

Пирамидалов. Ну, ожил. Как гора с плеч. А вот и их превосходительство.


Гневышов выходит из калитки. Пирамидалов бежит к нему навстречу.


 

ЯВЛЕНИЕ ШЕСТОЕ


Цыплунова, Пирамидалов, Гневышов.


Пирамидалов. Ваше превосходительство, Анна Афанасьевна Цыплунова очень-с...

Гневышов (тихо). Это она?

Пирамидалов. Она-с. Она очень счастлива, что может сделать угодное вашему превосходительству.


Гневышов, не слушая, снимает шляпу и кланяется Цыплуновой; делает знак рукою, чтобы Пирамидалов отошел назад. Пирамидалов, взглянув на Цыплунову, пожимает плечами и отходит.


Гневышов (подходя к Цыплуновой). Рекомендуюсь, Всеволод Вячеславич Гневышов!

Цыплунова. Очень приятно.

Гневышов. Мы уже несколько знакомы; я знаю вашего сына. Для вас, вероятно, не редкость слышать похвалы ему; но я с своей стороны должен сказать вам, что его начальство имеет о нем самое лестное мнение.

Цыплунова. Благодарю вас.

Гневышов. Вы живете на даче?

Цыплунова. Да, здесь на даче. Я для сына больше, он не совсем здоров.

Гневышов. Да, здешняя местность в санитарном отношении лучшая из подмосковных. Вот тоже родственница моя, она дальняя, Валентина Васильевна Белесова...

Цыплунова. Я знала ее, когда она была еще ребенком.

Гневышов. Да? Ну, вот и прекрасно. Ей будет очень приятно, да и вы, вероятно, нисколько не прочь от того, чтобы возобновить знакомство.

Цыплунова. С удовольствием.

Гневышов. И чем скорее, тем лучше, разумеется?

Цыплунова. Конечно.

Гневышов. Валентина Васильевна взяла вот эту дачу. Дача так себе, не из важных.

Цыплунова. Здесь особенно роскошных дач нет.

Гневышов. Роскоши и не нужно, это лишнее. Для людей порядочных если что необходимо, так это комфорт, удобства, без этого уж обойтись нельзя.


Белесова показывается у ворот своей дачи.


А вот и хозяйка этой дачи!


 

ЯВЛЕНИЕ СЕДЬМОЕ


Цыплунова, Гневышов, Белесова и Пирамидалов.


Цыплунова. Как она похорошела!

Гневышов. Да, она красавица положительно. Красота - дело хорошее; но нравственные качества в человеке должны стоять выше; и вы увидите...

Цыплунова. Я пойду к ней прямо. (Подходя к Белесовой.) Здравствуйте, Валентина Васильевна!

Белесова. Извините, пожалуйста...

Гневышов. Не узнаёте старых знакомых, - это нехорошо.

Белесова. Право, я не помню.

Цыплунова. Не мудрено и забыть; и я бы вас не узнала; вы тогда были ребенком. Помните, на Арбате мы жили с вами в одном доме; Цыплунова.

Белесова. Теперь припоминаю. У вас был сын, молодой человек, Юрий... Юрий.

Цыплунова. Юрий Михайлович. Ну, уж теперь он не очень молодой...


Входит Цыплунов и издали смотрит на мать и Белесову.


 

ЯВЛЕНИЕ ВОСЬМОЕ


Гневышов, Цыплунова, Белесова, Пирамидалов и Цыплунов; потом Бедонегова.


Цыплунова (увидав сына). Да вот, посмотрите сами, он очень переменился с тех пор.

Белесова (взглянув на Цыплунова, Гневышову). Это он, это те самые глаза!

Гневышов. Очень рад; тем лучше, мой друг.


Цыплунова знаком подзывает сына.


Белесова (Гневышову). Почему же?

Гневышов. Я вам после объясню. Занимайтесь с ними!

Цыплунова (сыну). Юша, я встретила старую знакомую.


Цыплунов молча кланяется Гневышову и Белесовой.


Гневышов (подавая руку Цыплунову). Здравствуйте, молодой человек. Очень рад вас видеть.

Белесова (Цыплунову). Вы меня узнаете?

Цыплунов. Узнал с первого взгляда.

Белесова. Вот мы будем соседями, можем, если вам угодно, возобновить старую дружбу.

Цыплунов. О! Что касается меня... (Взглянув на мать, со вздохом.) Ах, маменька!

Гневышов (Белесовой). Пригласите их к себе.

Белесова (Цыплунову). Вы помните, как вы меня звали?

Цыплунов. Вы мне казались ангелом.

Белесова. Вы звали меня "ангельской душкой"; а теперь как я кажусь вам?

Цыплунов. Вы и теперь мне кажетесь тем же.

Белесова. Пойдемте ко мне на новоселье! Нам есть о чем поговорить, вспомним старое... (Цыплуновой.) Милости прошу! (Подает руку Цыплунову.)


Цыплунова, Цыплунов и Белесова входят в калитку.


Гневышов (Пирамидалову). Идите за мной! Вы мне будете нужны. (Идет в калитку.)


Пирамидалов за ним. На террасе показывается Бедонегова.


Бедонегова. Виталий Петрович! Виталий Петрович!


Пирамидалов, махнув рукой, уходит.


Вот опять его увели от меня! (Громко.) Виталий Петрович! Виталий Петрович!


 

 

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ


ЛИЦА:


Г н е в ы ш о в.

Б е л е с о в а.

Ц ы п л у н о в а.

П и р а м и д а л о в.

Ц ы п л у н о в.


Комната на даче Белесовой, изящно убранная и меблированная. Две двери: одна с правой стороны (от актеров), другая в глубине, на террасу, растворена; с правой стороны трюмо.


 

ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕ


Гневышов и Цыплунова входят.


Гневышов. Хорошо молодым людям; они могут без вреда для своего здоровья быть на воздухе, наслаждаться красотой майского вечера, а для нас с вами в комнате безопаснее. Почти все пожилые люди в нашем климате не свободны от ревматизма; вот и я тоже иногда чувствую припадки этой болезни, хотя весьма легкие, но тем не менее очень неприятные...

Цыплунова. Всякая болезнь неприятна...

Гневышов. Я лечусь гомеопатией; советую и вам, помогает удивительно...

Цыплунова. Да, говорят... У Валентины Васильевны, кроме вас, никого родственников нет?

Гневышов. Ее мать умерла давно, и она осталась круглой сиротой. Моя жена приняла в ней участие; полюбила ее, как родную дочь; но потом стала хворать и уехала за границу...

Цыплунова. Она и теперь там?..

Гневышов. Она на днях приедет. Без нее Валентина Васильевна оставалась на моем попечении, и, признаюсь вам, эта опека для меня несколько тяжела...

Цыплунова. В каком отношении?..

Гневышов. Хлопотно, лишние заботы; не мужское дело...

Цыплунова. А вот приедет ваша супруга...

Гневышов. Ну, где уж ей! Она совсем больная женщина... и притом вырастить девушку до известных лет, - ведь это еще не все, главное-то дело, главная забота впереди...

Цыплунова. Конечно...

Гневышов. В конце концов надо ей найти приличную партию; а разве легко?..

Цыплунова. Я с вами согласна...

Гневышов. Надо изыскать, выбрать человека, проникнуть, так сказать, в его душу и совершенно убедиться в его хороших качествах; чтобы потом не принять на себя тяжелой ответственности. Потому, почтеннейшая Анна Афанасьевна, как я ни люблю Валентину Васильевну, а если б мне удалось поскорее сдать ее с рук на руки человеку, вполне ее достойному, я бы перекрестился обеими руками...

Цыплунова. Я вас понимаю...

Гневышов. Разумеется, все, что от нас зависит и что нам повелевает долг, мы исполним, то есть дадим богатое приданое. У нас детей нет.

Цыплунова. Так об чем же вам беспокоиться? Для невесты с богатым приданым всегда женихи найдутся...

Гневышов. Как не найтись!.. Да какие?.. Вот в чем вопрос... Вон и Пирамидалов, пожалуй, жених...

Цыплунова. Подождите, найдутся и лучше Пирамидалова...

Гневышов. В том-то и дело, что ждать неудобно. Как только приедет жена, мы уедем в деревню; надо будет или оставить Валентину Васильевну здесь без надзора и попечений, на произвол судьбы, или взять с собой и засадить в глуши.

Цыплунова. Да, я вижу, что вам действительно много заботы с Валентиной Васильевной...

Гневышов. Много, почтеннейшая Анна Афанасьевна, много. Хотя уже приданое ее определено, но если б нашелся человек очень хороший, то есть добрый, не глупый и с карьерой, - я бы увеличил и даже удвоил... Вот что, почтенная Анна Афанасьевна!.. Вы не удивляйтесь, пожалуйста, тому, что я вам скажу.

Цыплунова. Сделайте одолжение, говорите!

Гневышов. Оно, конечно, странно... что, видя вас в первый раз, я начинаю с вами очень важный решительный разговор... Положим, что я вас-то не знаю; но я давно знаю вашего сына, давно собираю о нем справки, и уж наметил его. Я знаю даже, что ваш сын любит Валентину Васильевну...

Цыплунова. Да, кажется.

Гневышов. Ну вот видите...

Цыплунова. Но ведь этого мало, Всеволод Вячеславич...

Гневышов. Как мало? Чего ж еще ему нужно?

Цыплунова. Может быть, с него этого и довольно, но мне мало. Он сам стоит любви, и я бы хотела, чтобы и его любили так же...

Гневышов. Да, вы правы.

Цыплунова. Он любит Валентину Васильевну, безумно любит; но, если он женится и не найдет взаимности, он умрет от горя, от отчаяния. Я его знаю и берегу... он нежен, как ребенок; равнодушие жены убьет его.

Гневышов. У нас ведь не Италия... страстной любви негде взять, да и искать ее даже неразумно...

Цыплунова. Страстной любви и не нужно; я бы хотела только, чтобы жена ценила его, уважала и так же, как мать, считала его лучшим человеком на свете. Только мне и нужно, и он стоит этого...

Гневышов. Нельзя сказать, чтоб ваши требования были очень умеренны, и я поручиться не могу... Но скажу вам по секрету, что Валентина Васильевна неравнодушна к вашему сыну...

Цыплунова. Неужели?..

Гневышов. Сколько я мог заметить, разумеется. Девушка порядочного воспитания своих чувств не выкажет; но я знаю, что она встретилась с ним сегодня не в первый раз, что она видела его и вчера, и раньше, и не без удовольствия, и что она его отличает. Дайте руку, почтенная Анна Афанасьевна! Вы поговорите с сыном, а я поговорю с Валентиной Васильевной. Я вас уполномочиваю даже объявить ему, что он нам нравится, - мне и Валентине Васильевне. А там уж как ему угодно.

Цыплунова. Как я ни рада за сына, но, извините меня, я вам пока решительного ничего сказать не могу.

Гневышов. Если вам угодно знать подробности о приданом, пойдемте в эту комнату, мы там можем говорить без помехи. Вас, как женщину, должен интересовать этот предмет; а я, как мужчина деловой, люблю делать дело аккуратно. Я слышу движение на террасе, вероятно, наши молодые люди хотят войти в дом... Пойдемте!.. (Уходят.)


Входят Цыплунов и Белесова.


 

ЯВЛЕНИЕ ВТОРОЕ


Белесова, Цыплунов, потом Пирамидалов.


Белесова (с улыбкой мало скрытого неудовольствия). Очень вам благодарна. Я выслушала целую лекцию о нравственности и обязанностях человека. Я узнала, что такое серьезные люди, что значит серьезный взгляд на жизнь. Все, что вы говорили, вероятно, очень умно, все это очень полезно знать; и если я, к сожалению, мало поняла и мало воспользуюсь, - это уж моя вина.

Цыплунов. Ах нет, в таком случае виноват я; кто хочет, чтоб его понимали, тот должен прежде выучиться ясно говорить.

Белесова. Да, я согласна, но и себя не оправдываю. Надо уметь говорить обо всем и со всеми. Это не очень мудрено. Из бесчисленного множества красивых моральных фраз надо выучить несколько, чтобы уметь кстати вставить в разговор и свое слово. Хоть и очень редко, но может представиться такой случай, как теперь, например.

Цыплунов. Ах, извините меня, сделайте одолжение! Будем говорить, о чем вам угодно, о чем вы привыкли. Говорить с вами для меня большое удовольствие; но я редко бываю в обществе, я не знаю, какие вопросы в ходу и об чем говорят теперь.

Белесова (с раздражением). И теперь, как и всегда, говорят о том, что интересно и занимательно, и избегают того, что скучно, например, всяких проповедей и поучений. И притом предполагается, что каждый это сам знает, что каждый учился всему этому... если он совершеннолетний. У всех были наемные учителя и строгие наставники, которые так успели надоесть, что потом слушать даровых учителей не представляет уж особенного удовольствия. В разговоре вообще стараются не показывать слишком явно своего умственного или нравственного превосходства над прочими. Надо щадить людей. Когда кто-нибудь с уверенностью полного мастера говорит об обязанностях человека, - простые смертные, люди легкомысленные, такие, как я, должны думать, что этот урок относится к ним, что эта филиппика есть косвенное порицание их легкомысленного поведения. Ну, и конфузишься... торжествовать над нами легко. Но, мне кажется, и мы имеем право сказать учителю: да, мы легкомысленны; но мы не мешаем вам быть святым, не мешайте и нам быть грешными! Научить вы нас не научите, а оскорбить можете.

Цыплунов. О, сохрани меня бог оскорбить кого-нибудь!

Белесова. Ну, теперь позвольте вас послушать, я много говорила.

Цыплунов. И говорили очень хорошо. Прекрасные правила у вас.

Белесова. Я живу не по правилам, без программы, для меня, кроме моей воли, нет правил.

Цыплунов. О, конечно, для такой богатоодаренной натуры к чему правила.

Белесова. Вы, мне кажется, немножко экзальтированы, вы любите преувеличивать. Я самая обыкновенная девушка, ничем не лучше других. Что особенно хорошего и так скоро вы могли заметить во мне?

Цыплунов. Я вас давно знаю, вы ничего не изменились, - вы так же искренни, как и прежде, когда были ребенком. А искренность такое редкое и дорогое качество.

Белесова. Быть искренней, если я не ошибаюсь, значит - не лгать; а это еще не очень высокая добродетель.

Цыплунов. А между тем женщины лгут постоянно. Что они подкрашивают себя, чтобы казаться лучше и моложе, это бы еще не беда; они притворяются наивными, доверчивыми и простосердечными, тогда как в сущности очень ловки, расчетливы и сухи сердцем.

Белесова. Ах, не вините бедных женщин! Все их притворство по большей части не злой умысел; это простое, врожденное желание нравиться, это скорей малодушие, чем порок. Да и кого же они могут обмануть теперь, когда мужчины стали так умны? Только людей глупых или аскетов. А вы искренни?

Цыплунов. Может быть, больше, чем следует.

Белесова. Если так, то скажите мне, зачем вы так странно глядели на меня, когда встречались со мной?

Цыплунов. Вы приказываете мне отвечать?

Белесова. Да. Вы любите искренность, следовательно даете право требовать ее и от вас. Говорите, что было в вашем взгляде!

Цыплунов. Робкое обожание.

Белесова. Только?

Цыплунов. Я не смел мечтать о счастии возобновить знакомство с вами, я думал, что опять потеряю вас из виду, и хотел наглядеться на вас, чтобы ясней и дольше удерживать ваш очаровательный образ в своей памяти.

Белесова. Я не мечтала о счастии получить такой ответ от вас. Лучше бы мне не спрашивать.

Цыплунов. Почему же?

Белесова. Я не умею слушать ни похвалы в глаза, ни лести. При этом обыкновенно как-то глупо и самодовольно улыбаются; а я предпочитаю спокойное выражение лица и не люблю гримас.

Цыплунов. Я не хвалю вас, не льщу вам; меньше того, что я сказал, сказать было нельзя: вы требовали искренности. Если я виноват, то разве в том только, что сказал вам мало, не все.

Белесова. Это уж похоже на признание... Надо вам заметить, что это тоже не совсем обыкновенный разговор; нам не каждый день приходится отвечать на признания; а потому слушать их во всяком случае неловко, а в иных - неприятно.

Цыплунов. Это признание вырвалось невольно. Прошу вас, не обращайте на него внимания, оно вас ни к чему не обязывает. Я только об одном прошу вас...

Белесова. Об чем же?..

Цыплунов. Позвольте мне иногда, хоть изредка, глядеть на вас так близко, как я теперь гляжу...

Белесова. То есть, попросту сказать, бывать у меня. Сделайте одолжение, я ни от кого не прячусь.

Цыплунов. Благодарю вас!..


Молчание.


Белесова. Позвольте сделать вам еще вопрос! Где эти серьезные, высоконравственные люди находят по себе женщин... ну, жен, что ли?

Цыплунов. Там же, где и все. Почти всякая женщина имеет что-нибудь хорошее, за что можно ее полюбить.

Белесова. Но ведь им нужно добродетельных, серьезных, то есть бесстрастных... таких по крайней мере, которые бы не скучали с ними.

Цыплунов. Может быть, им нужно таких; но мы видим, что они увлекаются всякими.

Белесова. То есть могут увлечься красотой, например?

Цыплунов. Как же не увлечься, как не полюбить красавицу?

Белесова. Да всякую ли красавицу?..

Цыплунов. Я вас не понимаю...

Белесова. Например, красавицу порочную, падшую?..

Цыплунов. Если она высоко держит голову, не стыдится своего порока, а гордится им, - такая женщина в глазах каждого порядочного человека заслуживает презрения; но если она сокрушается, раскаивается...


Белесова садится в кресло.


то она более всякой имеет право на любовь и сострадание, потому что только любовь может уврачевать ее сердце, растерзанное угрызениями; одна любовь может спасти ее от отчаяния, одна только всепрощающая любовь может помирить ее с жизнию... Что с вами?.. Вы плачете? О ангел! И мне не благоговеть перед вами! Вы с высоты своей непорочности, своей детской чистоты роняете свои алмазные слезы на этих несчастных. Вам мало того, что вас обожают, вы хотите знать, имеют ли и эти бедные надежду быть любимыми, не отнято ли у них это благо, без которого жизнь безотрадна, как мертвая пустыня...

Белесова (утирая глаза). Да, да, правда... но довольно, довольно... прошу вас. (Погружается в глубокую задумчивость.)

Цыплунов. О, если б я смел, я б упал в прах перед вами, чтоб целовать ваши ноги...

Белесова (рассеянно). Что вы?.. Целовать... что целовать? (Подает руку.)


Цыплунов с немым восторгом целует руку Белесовой. Входит Пирамидалов и останавливается у двери.


Пирамидалов (про себя). А, вот что!..

Белесова (задумчиво и под влиянием невольной искренности). Вы удостоиваете? (Быстро оправившись.) Ах, я не знаю, что я говорю. (Встает.) Вы не обращайте внимания на мои слезы! У меня очень слабые нервы, я затем и переехала на дачу, чтобы полечиться...

Пирамидалов (про себя). Переменяют разговор!..


Входят Гневышов и Цыплунова.


 

ЯВЛЕНИЕ ТРЕТЬЕ


Белесова, Цыплунов, Цыплунова, Гневышов, Пирамидалов.


Цыплунова. Я сбираюсь домой, Юша!

Белесова (Цыплуновой). Я провожу вас до вашей дачи; мне пришла охота погулять... (Цыплунову.) А вы меня обратно проводите...

Цыплунов (Гневышову). Честь имею кланяться...

Гневышов. Прощайте! Навещайте почаще Валентину Васильевну!.. Постарайтесь, молодой человек, чтоб она не скучала на даче!..


Белесова, Цыплунова и Цыплунов уходят.


 

ЯВЛЕНИЕ ЧЕТВЕРТОЕ


Гневышов и Пирамидалов.


Пирамидалов. Ваше превосходительство, Цыплунов...

Гневышов. Что Цыплунов?..

Пирамидалов. Очень уж явно ухаживает за Валентиной Васильевной...

Гневышов. Ну так что же? Вам что за дело?..

Пирамидалов. Я считал своею обязанностию доложить об этом вашему превосходительству...

Гневышов. Благодарю вас за известие! Я очень доволен, что Валентина Васильевна нравится Цыплунову...

Пирамидалов. Валентина Васильевна нравится не одному Цыплунову...

Гневышов. Ну да, конечно; но что ж из этого?..

Пирамидалов. Валентина Васильевна нравится и мне, вероятно, не менее, чем Цыплунову; но я уверяю ваше превосходительство, я даже самому себе не смел признаться в этом...

Гневышов. И прекрасно сделали...

Пирамидалов. Как же бы я смел, зная ваши отношения к Валентине Васильевне...

Гневышов. А вот Цыплунов смелее вас...

Пирамидалов. Но чего же он может надеяться?

Гневышов. Он может надеяться быть мужем Валентины, что не только не противно моим намерениям, но даже очень желательно...

Пирамидалов. Я всегда знал, что, рано ли, поздно ли, вы захотите, чтоб Валентина Васильевна имела прочное и солидное положение...

Гневышов. Да, именно прочное и солидное.

Пирамидалов. Я знал, что это должно случиться; но я думал и надеялся...

Гневышов. Что вы думали, мой любезный, и на что надеялись?..

Пирамидалов. Что Валентина Васильевна будет мне наградою за мою преданность к вашему превосходительству...

Гневышов. Вы ошибались...

Пирамидалов. Такое усердие, такое неусыпное, можно сказать, старание... я мог надеяться, что ваше превосходительство оцените.

Гневышов. Я вас ценю. Вы имеете мою протекцию, ваши услуги не пропадут даром. Я готов вам заплатить, но не такой ценой. Счастие милого существа для меня дорого. (Строго.) Ее судьбу, милостивый государь, я не могу вручить всякому...

Пирамидалов. Я умоляю, ваше превосходительство! Ваше превосходительство, не заставьте плакать и просить на коленях!..

Гневышов. Не трудитесь, мой милый, не трудитесь напрасно...

Пирамидалов. Цель моей жизни, ваше превосходительство, цель моей жизни!..

Гневышов. Цель вашей жизни: взять большое приданое и получить протекцию через жену?.. Да, нынче многие молодые люди имеют эту цель...

Пирамидалов. Но ведь я служил, не жалея себя...

Гневышов. Я вам повторяю, что вы не годитесь в мужья Валентине Васильевне. Нам нужен человек, так сказать, избранный...

Пирамидалов. Но чем же Цыплунов лучше меня?..

Гневышов. Тут и сравнения быть не может: у Цыплунова блестящая будущность, он скоро займет очень выгодное место в московском обществе, а с ним и жена, разумеется; а вы хоть и хороший, исполнительный чиновник, но вы далеко не пойдете...

Пирамидалов. С вашей протекцией...

Гневышов. Даже и с моей протекцией! Уж самая наружность ваша...

Пирамидалов. Помилуйте, ваше превосходительство, Цыплунов и одеться порядочно не умеет; а я на портных да на куаферов трачу даже более, чем мои средства позволяют...

Гневышов. Я про лицо говорю, про выражение!..

Пирамидалов. Очень почтительное, ваше превосходительство, всегда очень почтительное!..

Гневышов. Да, уж слишком даже. Вы не обижайтесь, в вас есть что-то такое, немножко лакейское. Ну, а уж тут никакие куаферы не помогут...

Пирамидалов. Очень жалею, ваше превосходительство, что не мог или не умел...

Гневышов. Нет, вы оставьте этот разговор. Я сделаю для вас все, что могу... я в долгу не останусь...

Пирамидалов. Я сегодня более не нужен вашему превосходительству?..

Гневышов. Нет, прощайте! Да, постойте! Не будете ли вы здесь завтра?

Пирамидалов. Если прикажете.

Гневышов. Побывайте! Мне самому едва ли удастся, так вы понаведайтесь о здоровье Валентины Васильевны и вообще... как идут дела с Цыплуновыми, и сообщите мне.

Пирамидалов. Слушаю, ваше превосходительство! Честь имею кланяться!

Гневышов. Прощайте!..


Пирамидалов уходит.


Золотой человек; а нельзя... лакей! Говорят, что я важен очень, повелителен... но поневоле будешь важен, когда окружают такие люди, с которыми нельзя и говорить иначе, как начальническим тоном. Заговори с ними по-человечески, так они удивятся, растеряются...


Входит Белесова.


 

ЯВЛЕНИЕ ПЯТОЕ


Гневышов, Белесова.


Белесова (садясь в кресло). Ну, вы довольны мной? Я, кажется, в точности исполняю все, что вам угодно.

Гневышов. Очень доволен, Валентина, очень доволен.

Белесова. Теперь позвольте вас спросить, зачем вы завезли меня в эту глушь, зачем вы навязываете мне каких-то чудаков, которых мне видеть странно. Я не хочу их обижать, а то бы я сказала другое слово...

Гневышов. Все это делается для вашей пользы, мой друг.

Белесова. Для моей пользы? Это любопытно.

Гневышов. Наши прежние отношения продолжаться не могут.

Белесова (встает). Как?.. Что такое?.. Почему?

Гневышов. Сядьте и выслушайте меня спокойно и внимательно...

Белесова (садясь). Ну-с, я слушаю. Только, пожалуйста, не мучьте меня, говорите короче! Я устала...

Гневышов. Для того, чтоб я решился оставить вас, причины должны быть очень важные, иначе, конечно...

Белесова. Знаю! говорите, что за причины!

Гневышов. Моя жена едет в Москву!..

Белесова. Ну!

Гневышов. Она приедет завтра... она знает все!..

Белесова. Ну и пусть ее знает.

Гневышов. Она ставит непременное условие, чтоб наша связь была разорвана; в противном случае она не сойдется со мной.

Белесова. Да зачем вам сходиться?

Гневышов. Теперь это необходимо: она получила большое, громадное наследство...

Белесова. А!.. Вот что!..

Гневышов. Мои финансовые дела в большом расстройстве.

Белесова. Да, я понимаю: если вас заставили выбирать что-нибудь одно - меня или деньги, - так дело кончено, вы мной пожертвуете, вы и не задумаетесь даже.

Гневышов. Но ведь она жена...

Белесова. Ах, молчи, пожалуйста! Очень много ты беспокоился о жене, когда у нее денег не было. Ну, да что же делать! Рано или поздно, это должно было случиться... Чем скорей, тем лучше!.. (Утирая слезы.) Страстной любви нет, и слез будет не много... (С расстановкой.) Любить тебя было бы глупо, но я все-таки тебя считаю человеком порядочным и не могу предположить, чтоб ты меня бросил совершенно, обрек меня на погибель... Ты, вероятно, позаботился о моей будущности...

Гневышов. Да, конечно, можешь ли ты сомневаться!

Белесова (задумчиво). Чего я могу ждать от тебя?.. Чего?.. Ты, вероятно, предложил меня какому-нибудь своему старому другу, богатому человеку... и, конечно, разнежился при этом случае и сквозь слезы просил его любить меня и лелеять... (Утирает слезы.)

Гневышов. Ошибаешься, Валентина, ошибаешься...

Белесова. Разве хуже что-нибудь?

Гневышов. Нет, лучше! Я хочу, чтоб ты вышла замуж.

Белесова (с испугом). Замуж?!

Гневышов. Да, замуж. Я хочу, чтоб ты занимала положение в обществе, какое следует тебе по твоему рождению, по твоей красоте, по твоим способностям. Я считаю своей обязанностью возвратить тебя на ту дорогу, с которой ты по моей вине уклонилась.

Белесова. Замуж! Но что же у меня есть для того, чтоб идти замуж?

Гневышов. Все есть! Хотя я в настоящее время стеснен в деньгах, но я не забыл своей обязанности, и у меня пятнадцать тысяч готовы для вас. Моя жена... она так великодушна, что предлагает столько же, чтоб...

Белесова. Чтоб избавиться от меня?

Гневышов (строго). Чтоб устроить вашу судьбу, друг мой.

Белесова. Денег вы дадите, я знаю, - я в этом не сомневаюсь; но где ж у меня те качества, которые нужны, чтоб быть хорошей женой? Как я буду исполнять обязанности, о которых я понятия не имею? Вы как меня воспитали? Вы взяли в свой дом, и баловали, и окружали роскошью бедного ребенка, сироту. Все, что нужно для внешности, для уменья держать себя, я узнала в подробности, а что честно и бесчестно для женщины, вы от меня скрыли. Замуж!.. Замуж!.. А что такое муж, дом, семья, разве я знаю, разве вы мне сказали? Ваша глупая жена всеми силами старалась развивать во мне гордость, мотовство, суетность; и как она радовалась своим успехам, нисколько не подозревая, что она старается для вас, что она действует в пользу ваших сластолюбивых замыслов. После такого воспитания вам нетрудно было обольстить меня; вам стоило только сказать: "Хочешь ты жить в бедности или в богатстве", - и кончено... и я ваша!

Гневышов. К чему эти слова, эти упреки, мой друг!..

Белесова. Ах, как я только подумаю, что у меня будет муж!..

Гневышов. Не бойся! Для такой красавицы, как ты, муж не что иное, как покорный слуга.

Белесова. Ну, кого ж вы нашли, кто этот покорный слуга? Уж не тот ли жалкий, полусумасшедший господин, которого я видела сегодня?

Гневышов. Да, Цыплунов. Это лучший человек, какого только можно желать для вас. Вы ошибаетесь, мой друг!

Белесова. Нет, не ошибаюсь! Именно лучший-то мне и не годится. Вы не дали мне никакого понятия о нравственности, когда я была ребенком, а что было во мне хорошего от природы, вы погубили, лишь только я успела выйти из детства, и теперь торжественно вручаете меня мужу, серьезному человеку, пропитанному какими-то строгими правилами, какими-то мещанскими добродетелями.

Гневышов. Зачем придавать такое большое значение...

Белесова. Хорошо вам говорить, вы уедете с спокойной совестью, вы исполнили свою обязанность, а я останусь лицом к лицу с ним, с этим мужем. Ведь это ужас, ужас!

Гневышов. Но если вам неприятен Цыплунов, есть другой: Пирамидалов готов предложить вам свою руку.

Белесова. Фи!.. Что вы! Не оскорбляйте меня по крайней мере! (Задумывается.)

Гневышов. Нечего думать! Нечего колебаться! Года через три-четыре Цыплунов займет видное место, и, вспомните мои слова, очень многие дамы будут завидовать вашему положению.

Белесова. Но ведь надо будет с ним объясниться, надо открыть ему все. Ах, мучение!

Гневышов. Зачем, зачем? Ни-ни!

Белесова. Как же можно обманывать! Это нечестно!

Гневышов. Нет, после, после. Ваше признание может затянуть дело... Что еще скажет его мать.

Белесова. Тебе хочется только сбыть меня; а как я буду разведываться с мужем, тебе и дела нет.

Гневышов. Нет-с! Я даю вам такой совет, потому что глубоко знаю натуру человеческую. Такие люди, как Цыплунов, только на то и созданы, чтобы прощать. Разве вы не видите, его привязанность к вам собачья, вы его можете гнать от себя, обижать, как вам угодно, он все больше и больше будет любить вас.

Белесова. Ну... я подумаю. Прощайте!

Гневышов. Думать некогда. Завтра приезжает моя жена, и мы скоро отправляемся в деревню; а я хочу, чтобы все это кончилось при мне, иначе я не буду покоен. Прощайте! Завтра я не буду у вас... через день или два я привезу вам деньги. Не думайте, мой друг, не думайте!

Белесова. Не думать! да разве это в моей власти! Какую ночь я проведу! Мне кажется, я поседею к утру. Уезжайте! (Подходит к трюмо.)

Гневышов. До свидания, мой друг!

Белесова (глядя в зеркало и поправляя волосы). Вы разбили меня всю, я в эти полчаса постарела на пять лет! Прощайте! (Подает руку назад, не оборачиваясь.)


Гневышов сначала жмет ей руку, потом целует и уходит.


 

ЯВЛЕНИЕ ШЕСТОЕ


Белесова (одна).


Белесова. Не покончить ли с жизнию? (Подумав.) Нет, что за малодушие! Это средство всегда в моих руках, и я всегда им могу воспользоваться... да, еще успею... успею, когда нужно будет. Я ведь женщина, я любопытна; и страшно мне, и женское любопытство тянет меня заглянуть в этот неведомый для меня мир супружества. Как ничтожен казался мне этот человек, как мал передо мною; и вот теперь, когда я думаю о нем, мне кажется, что умаляюсь я; а этот пигмей растет, принимает грозный вид... и вот в моем воображении рисуется холодное и строгое лицо мужа перед недостойной женой. Ах, страшно, страшно!.. (Садится.) Но что это со мной? (Хватается за грудь.) Мне теснит грудь, я умираю... А! Нет... это... я знаю, это из глубины души идут благодатные слезы. Что это за слезы? Слезы обиды, стыда, отчаяния? Но какие бы слезы ни были, только бы слезы... слезы. Рыдай, рыдай, несчастная! И если эти слезы не облегчат тебя, лучше не живи! (Рыдает.)


 

 

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ


ЛИЦА:


Ц ы п л у н о в.

Ц ы п л у н о в а.

Б е л е с о в а.

Б е д о н е г о в а.

П и р а м и д а л о в.


Садик при даче Цыплуновых, налево крыльцо дома; направо несколько деревьев и кустов, круглый стол и садовая мебель; в глубине дощатый забор и в нем калитка.


 

ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕ


Цыплунов и Цыплунова сходят с крыльца, потом Пирамидалов.


Цыплунов. Повторите мне, маменька, все, что она вам сказала, только, прошу вас, слово в слово, не изменяйте и не прибавляйте ничего.

Цыплунова. Она сказала мне: "Любовь вашего сына меня трогает; если б я была уверена, что достойна его и могу составить его счастие, я б ни минуты не задумалась".

Цыплунов. Вы не клялись ей, что она была мечтой всей моей жизни, что даже видеть ее для меня блаженство невыразимое?

Цыплунова. Уж это твое дело.

Цыплунов. Что же вы ей сказали?

Цыплунова. Я поблагодарила ее за расположение к нам и сказала, что очень рада назвать ее своей дочерью и что пришлю тебя к ней.

Цыплунов. Ну, я иду, иду.

Цыплунова. Только ты будь посмелее. Она говорит: "Скажите ему, чтоб не дичился меня, чтоб он шел ко мне, как к невесте".

Цыплунов. Я иду к невесте, маменька! (Обнимает мать и прилегает к ней на плечо.) Я иду к невесте. Дождались вы?

Цыплунова. Дождалась, мой друг, дождалась радости. Ты повеселеешь, и я повеселею, а то ты ходишь, тоскуешь неизвестно о чем, и я тоскую, на тебя глядя.

Цыплунов. Ну, прощайте!

Цыплунова. Приходите вместе, приводи и ее с собой. Она обещала к нам чай пить.

Цыплунов. Да, вместе придем, теперь уж всё вместе. Зачем нам разлучаться, и что может разлучить нас! (Идет.)


Навстречу ему из калитки выходит Пирамидалов.


Пирамидалов. А, Юрий Михайлович, здравствуйте!

Цыплунов. Здравствуйте, здравствуйте! Вот маменька, а мне некогда. (Уходит.)


 

ЯВЛЕНИЕ ВТОРОЕ


Цыплунова и Пирамидалов.


Цыплунова. А, это вы, Виталий Петрович!

Пирамидалов. Честь имею кланяться, Анна Афанасьевна! Куда это Юрий Михайлович так торопится?

Цыплунова. Он пошел к Валентине Васильевне.

Пирамидалов. Что ж он не сказал? Чудак, право чудак. Так и я туда же. Прощайте!

Цыплунова. Нет, уж повремените немножко здесь!

Пирамидалов. Как повременить, зачем?

Цыплунова. Так уж, я вас прошу покорно.

Пирамидалов. Да мне нужно, Анна Афанасьевна, уверяю вас.

Цыплунова. Ну, уж полчасика куда ни шло. Вы ее увидите, она сама сюда придет с Юшей.

Пирамидалов. Всеволод Вячеславич очень занят сегодня и не может сюда приехать, так вчера он просил меня, чтоб я навестил Валентину Васильевну, ну и к вам просил забежать, нет ли чего нового.

Цыплунова. Какие же у нас могут быть новости, я не понимаю вас.

Пирамидалов. Сватовство не началось ли?

Цыплунова. Так вы знаете?

Пирамидалов. Еще бы. Разве генерал от меня скрывает что-нибудь.

Цыплунова. А вы когда увидите Всеволода Вячеславича?

Пирамидалов. Завтра утром явлюсь к нему.

Цыплунова. Так скажите ему, что у нас дело кончено.

Пирамидалов. Вот как! Скоренько, Анна Афанасьевна, скоренько.

Цыплунова. Да чего ж нам ждать-то?

Пирамидалов. Нет, все-таки... Но я удивляюсь, как Юрий Михайлович со мной не посоветовался.

Цыплунова. До советов ли ему? Он так счастлив, что себя не помнит.

Пирамидалов. А не мешало б меня спросить, я Валентину Васильевну довольно хорошо знаю.

Цыплунова. Что ж вы знаете?

Пирамидалов. Прежде надо было спрашивать, Анна Афанасьевна, прежде. А теперь, хоть спрашивайте, ничего не скажу. Одно только скажу: не мое дело. Я, Анна Афанасьевна, умею молчать, когда нужно.

Цыплунова. Ну, как вам угодно: хоть молчите, хоть говорите, нам все равно.

Пирамидалов. Генералу угодно, вы не прочь, а я что? Я мелко плаваю, следовательно я должен молчать.

Цыплунова. Ну так уж и молчите, я вас покорно прошу.

Пирамидалов. Вы думаете, что такие высокие люди, как Всеволод Вячеславич, и ошибаться не могут. Нет, могут и очень могут.

Цыплунова. Ничего я не думаю, и думать мне незачем.

Пирамидалов. Был у него человек, и человек достойный, дело-то без хлопот бы обошлось; так не захотел Всеволод Вячеславич, не захотел-с. (Про себя.). Лакейское лицо, изволите ли видеть. (Громко.) Ну, а теперь мы еще посмотрим.

Цыплунова. Оставимте этот разговор.

Пирамидалов. Извольте, с удовольствием. Что уж тут! Ведь и я тоже влюблен в Валентину Васильевну и надеялся...

Цыплунова. А, понимаю теперь.


Бедонегова показывается в калитке.


 

ЯВЛЕНИЕ ТРЕТЬЕ


Цыплунова, Пирамидалов и Бедонегова.


Бедонегова. Виталий Петрович, вот вы где, а я вас ищу. Как это, идете мимо дачи, и нет, чтобы...

Цыплунова. Зайдите, Антонина Власьевна, отдохните!

Бедонегова. Да, уж позвольте посидеть у вас. Вот далеко ли прошла, а устала. Я ведь на даче живу, никогда не гуляю, а выйду за ворота, посижу на лавочке, и довольно. Я больше для воздуху; потому на воздухе мне легче, а в комнате словно на меня тягость какая нападает.

Цыплунова. Так посидите в садике, а я пойду об чае похлопочу. Вот вам и кавалер. (Уходит.)


 

ЯВЛЕНИЕ ЧЕТВЕРТОЕ


Пирамидалов и Бедонегова.


Бедонегова. Что ж вы это, к прочим людям ходите, а ко мне не заглянете?

Пирамидалов. К вам я после, вот всех обойду, тогда и к вам мадеры выпить.

Бедонегова. Да, на минуточку-то; некогда ни разговориться, ни что, да все домой торопитесь. А вы бы ко мне на весь день когда, так с утра бы, чтобы уж как следует, не торопясь.

Пирамидалов. Как можно на весь день? Вы еще на неделю скажете! Ведь я человек служащий.

Бедонегова. Да что ваша служба! Выгоды от нее, как я посмотрю, большой нет. Вы, коли захотите, так и без службы можете себе хорошую выгоду иметь. А вы сами не хотите, бегаете по всем дачам, а зачем - неизвестно. Если бы вы могли иметь любовь...

Пирамидалов. Вот еще, любовь, как же, нужно очень!

Бедонегова. Нет, вы не говорите! Любовь, коли кто может чувствовать, так это даже очень хорошо.

Пирамидалов. Нет уж, ну ее! До любви ли бедному чиновнику!

Бедонегова. Но вас может полюбить богатая женщина, и вы тогда можете иметь себе удовольствие в жизни и во всем достаток.

Пирамидалов. Да нет, я разочарован.

Бедонегова. А вы бы попытались, может и выйдет счастье.

Пирамидалов. Я потому в жизни разочарован, что ничто на свете не вечно.

Бедонегова. Ну, уж это что ж делать!

Пирамидалов. Жизнь наша скоротечна, а любовь еще скоротечнее, особенно у богатых женщин. Полюбит - ну, и блажен, во всем довольстве; а вдруг увидит офицера - и разлюбила, и опять в бедность.

Бедонегова. Да, это бывает. Но и мужчины много фальшивят и неглижируют, а для женщины дороже всего, чтоб уж это постоянно...

Пирамидалов. Вот отчего я и не могу любить, и не верю в любовь, и разочарован. Кабы жениться, это другое дело.

Бедонегова. А что ж? Коли вами будут довольны...

Пирамидалов. Скажите, Антонина Власьевна, лакейское ли у меня лицо, или нет?

Бедонегова. Ах, что вы, что вы! Самое милое и благородное.

Пирамидалов. У вас какая вотчина-то?

Бедонегова. Дом с лавками.

Пирамидалов. А много ль доходу с них?

Бедонегова. Тысяч пятнадцать, чай, да у меня и окромя... А вы вот все от меня бегаете, к соседке моей, к Белесовой, ходите. Зачем вы к ней ходите?

Пирамидалов. Приказывают, так поневоле пойдешь.

Бедонегова. А я про эту соседку все доподлинно узнала.

Пирамидалов. Что ж вы узнали?

Бедонегова. Генерал этот ей не дяденька.

Пирамидалов. А кто же?

Бедонегова. А так, вроде как благодетель.

Пирамидалов. Ну так что ж за важность! Кому какое дело!

Бедонегова. Ну, уж не та честь, что генеральской племяннице. Нет уж, далеко, цена другая. Генеральскую племянницу взять всякому лестно, а эту кому нужно!

Пирамидалов. Не тот свет, не забракуют, было бы только приданое.

Бедонегова. Само собой, генерал для нее не пожалеет, если человек состоятельный, только много не даст; не дочь ведь, что за крайность изъяниться! А коли и даст, так приданое будет дворянское.

Пирамидалов. Что такое за дворянское?

Бедонегова. Дворянское известно какое, одни только моды, а денег много не спрашивайте.

Пирамидалов. А протекция, разве этого мало?

Бедонегова. И с протекцией тоже ведь служить надо, голову свою утруждать, изнурять себя, а настоящего спокойствия и прохлаждения нет. А с деньгами-то сам себе господин: захотел - ну и ходи целую неделю дома в халате. Что может быть приятнее! И без нее есть невесты: и девушки из хороших семей, и вдовы; а на такой жениться и от людей совестно.

Пирамидалов. Кому совестно, а кому нет.

Бедонегова. Само собой, мало ль оглашенных-то!

Пирамидалов. Не про оглашенных речь. Вот Юрий Михайлович Цыплунов и не оглашенный, а людей не совестится.

Бедонегова. А что ж он?

Пирамидалов. Женится на Белесовой.

Бедонегова. Да из чего же?

Пирамидалов. Из приданого да из протекции.

Бедонегова. Такой гордый-то. Да он и на людей не смотрел. Батюшки, никак свет перевернуться хочет!

Пирамидалов. Вот на кого у меня злоба-то кипит. Ну, как не скажешь? а скажешь, так не нравится. Теперь и в люди выдет, и нос подымет, вот что обидно-то. А ты пресмыкайся всю жизнь.

Бедонегова. Да зачем, зачем? И вы можете себе линию найти.

Пирамидалов. Какая уж тут линия?

Бедонегова. Через женщину, через богатую.


В калитку входят Цыплунов и Белесова.


 

ЯВЛЕНИЕ ПЯТОЕ


Пирамидалов, Бедонегова, Цыплунов, Белесова.


Пирамидалов (Бедонеговой). Вот извольте полюбоваться! Уж и прогуливаются вместе.

Бедонегова. Да что вы, как будто сердитесь? Аль завидки берут? Вот и верь мужчинам.


Цыплунов, проходя с Белесовой к крыльцу, кланяется Бедонеговой.


Белесова (Цыплунову). Кто эта дама, такая расписанная?

Цыплунов. Соседка наша.

Белесова. Купчиха, должно быть, лавочница какая-нибудь. Что за знакомство!

Цыплунов. Как от них избавишься? Насильно врываются.

Белесова. Я к вашей мамеиьке пойду, подождите меня здесь! (Уходит на крыльцо.)


Цыплунов долго смотрит ей вслед.


 

ЯВЛЕНИЕ ШЕСТОЕ


Цыплунов, Пирамидалов и Бедонегова.


Пирамидалов. Как смотрит-то, как смотрит! Скажите пожалуйста!

Бедонегова. И то. Ах, это смеху подобно! (Смеется.)


Пирамидалов смеется искусственно. Цыплунов садится на скамейку поодаль.


Пирамидалов (громко). И меня ловили, да нет; я мелко плаваю, а честь берегу.

Бедонегова. Потому что она всякому нужная.

Пирамидалов. Нет, говорю, ваше превосходительство, ищите другого! Не беспокойтесь, говорю, найдутся избранники.

Бедонегова. Да как не найтись! Вот и нашлись.

Пирамидалов. Я, говорит, дам за ней хорошее приданое, буду оказывать вам покровительство по службе. Нет, говорю, ваше превосходительство, я вам очень благодарен, а, извините, решиться не могу. Да почему же? Потому что я себе цену знаю. А вы обо мне как бы думали, Антонина Власьевна? Нет, я за словом в карман не полезу. Потому, говорю, ваше превосходительство, что у меня много знакомых, товарищей, что они скажут! Как будут смотреть на меня! Другому это нипочем, а мне дорого, я молодой человек, я только жить начинаю.

Бедонегова. Да ему, чай, за обиду показалось, что вы так говорите?

Пирамидалов. Я говорю: "Ваше превосходительство, я ее не обижаю", - ну, то есть эту женщину, понимаете? "Я к ней со всем уважением, а жениться - нет, не могу. Может быть, через это, говорю, я ваше расположение теряю, а уж нет, не могу".

Цыплунов. Вы про какую это женщину говорите?

Пирамидалов. Нет, мы так, свой разговор ведем.

Цыплунов. Да, вы говорите между собой, но вы нарочно говорите громко, с явным намерением, чтобы ваши слова доходили до меня.

Пирамидалов. Нет, право, мы так вообще.

Цыплунов. Вы нарочно ударяли на те слова, которые должны меня затрогивать в моем настоящем положении. Я эту манеру знаю. Эта манера мелких завистливых людишек. Извольте мне сказать, про какую женщину, про какого генерала вы говорили!

Бедонегова. Что это вы так пристаете?

Цыплунов. Что ж вы молчите? Отвечайте! Вы говорили про Валентину Васильевну?

Бедонегова. Да хоть бы и про нее, так ведь не принцесса.

Пирамидалов. Разве я не могу говорить, про что мне угодно?

Цыплунов. Можете. Теперь или вы идите сейчас же извиняться перед ней, или скажите мне прямо, почему нельзя жениться на ней честному человеку.

Бедонегова. Да стоит ли она еще того, чтобы из-за нее вам ссориться? Все-таки вы товарищи, а она что!

Цыплунов. Вы это слышите? Говорите сейчас, почему не честно жениться на Валентине Васильевне, иначе я...

Пирамидалов. Ну что ж иначе? Что иначе?

Цыплунов. Иначе я просто вас убью!

Пирамидалов. Я говорил только про себя, а другим как угодно. Я не могу жениться.

Цыплунов (горячо). Почему? Говори, почему!

Пирамидалов (сердясь). Почему да почему! Ну, потому что не желаю утешать покинутых фавориток, не желаю подбирать того, что другие бросают. Я могу найти лучше.

Бедонегова. Еще бы не найти!

Цыплунов. Она покинутая фаворитка? Правда это?

Пирамидалов. Конечно, правда. На днях приедет из-за границы жена Всеволода Вячеславича, вот ему и хочется поскорей пристроить Валентину Васильевну.

Бедонегова. Да весь свет про это знает.

Цыплунов. Ну! (Тяжело вздохнув и хватаясь за голову.) Извините меня! (Идет к крыльцу.)


С крыльца сходят Цыплунова и Белесова.


 

ЯВЛЕНИЕ СЕДЬМОЕ


Белесова, Цыплунова, Цыплунов, Пирамидалов и Бедонегова.


Цыплунов (Белесовой). Вы не родственница Всеволоду Вячеславичу?

Белесова. Что за вопрос? зачем вам?

Цыплунов. Мне нужно знать.

Белесова. Да разве для вас не все равно? Разве вам нужно родство?

Цыплунов. Нет, не все равно. Мне родства не нужно, но знать правду необходимо.

Белесова. А если необходимо, я вам скажу. Нет, не родственница, а его воспитанница.

Цыплунов. Да, я знаю, были воспитанницей, а теперь?

Белесова. Что за допросы?

Цыплунова. Юша, Юша, что с тобой?

Цыплунов (Белесовой). А теперь?

Белесова (с волнением). Если вы думаете, что я все тот же невинный ребенок, которого вы знали прежде...

Цыплунов (хватаясь за голову). Да, я думал, что вы так же чисты.

Белесова. Так вы ошибаетесь... я должна признаться, что я уж не... дитя.

Цыплунов. Зачем же вы от меня скрыли, что вы утратили, погубили этот чистый детский образ? Ведь я его только и любил в вас.

Белесова. Вы меня ни о чем не спрашивали, вы мне говорили только, что любите меня. И вы должны быть мне благодарны; я сделала вам угодное, я позволила вам быть близко и любить меня.

Цыплунов. Да ведь в моих мечтах вы были чисты, кругом вас были лучи, сияние непорочности.

Белесова. Вы должны были знать, на ком вы женитесь.

Цыплунов. Вы меня обманули.

Белесова. Скажите лучше, что вы сами обманулись.

Цыплунов. Нет, вы меня обманули.

Белесова. Чем?

Цыплунов. Вашим ангельским лицом, оно у вас то же, прежнее.

Белесова. Я очень рада, что оно не изменилось.

Цыплунов. Но ведь оно лжет. Замажьте его белилами, румянами, чтоб оно не обманывало.

Белесова. Фи! Что вы, что вы! Опомнитесь!

Цыплунов. Вам жалко его, не правда ли? Да, жалко, жалко. Оно прекрасно, оно такое светлое, чарующее. Так оставьте его... но вывеску, вывеску, какую-нибудь вывеску! Длинный хвост, особую прическу. Мало ли этих примет, по которым любители продажной красоты узнают свой товар!

Белесова. Ах! какое оскорбление! Как вы злы, ничтожный человек! Пирамидалов, заступитесь хоть вы за меня!

Пирамидалов (подходя к Белесовой). Можно ли так оскорблять женщину? Что вы!

Цыплунова. Юша, Юша, что ты делаешь! Пожалей ты хоть самого-то себя!

Цыплунов. Вы уничтожили мечту всей моей жизни, опустошили мою душу.

Белесова (презрительно). Да довольно. Пощадите!

Цыплунов. А вы меня щадили? Вы убили, вы утопили в грязи самую чистую любовь. Я ее лелеял в груди десять лет, я ее считал своим благом, своим счастием, даром небесным. Я благодарил судьбу за этот дар.

Белесова (Пирамидалову). Пойдемте. Проводите меня! Убежимте из этого дома сумасшедших!

Цыплунов. Нет, это не дом сумасшедших, но вы уходите! Это дом честных людей, и вам здесь не место. (Обнимая мать.) Посмотрите, как все здесь свято, какой здесь рай, и признайтесь перед собой и перед нами, что вам нет места между мной и моею матерью.

Белесова. Если бы у меня был муж, или брат, или хоть молодой преданный любовник, я бы не успокоилась до тех пор, пока бы вас не убили.

Цыплунов. Зачем еще убивать меня? Я уж убит, убит вами... ваш удар прямо в сердце! Вы убили любовь мою; она была для меня дороже жизни, и ее нет... (Хватается за грудь.) Ее здесь нет... нет и жизни! (Падает без чувств в кресло.)


 

 

ДЕЙСТВИЕ ЧЕТВЕРТОЕ


ЛИЦА:


Б е л е с о в а.

Г н е в ы ш о в.

П и р а м и д а л о в.

Ц ы п л у н о в.

Ц ы п л у н о в а.


Комната второго действия.


 

ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕ


Пирамидалов, с террасы входит Гневышов.


Гневышов. Ну что?

Пирамидалов. Валентина Васильевна меня видеть не желает, ваше превосходительство.


Гневышов, тихо подходя к двери направо, делает знак Пирамидалову, чтобы он отошел к стороне.


А я, по вашему приказанию...

Гневышов. Молчите! (Стучится в дверь.) Валентина, Валентина Васильевна, можно войти?


Голос Белесовой: "Подождите!"


(Отходит от двери.) Ну, она, кажется, ничего, а как вы меня испугали.

Пирамидалов. Я счел своею обязанностию сегодня утром доложить подробно вашему превосходительству все, что вчера происходило, как вы сами изволили мне приказать.

Гневышов. И поспешили сюда?

Пирамидалов. Так точно, ваше превосходительство, и передал Валентине Васильевне, что вы изволите прибыть вслед за мною.

Гневышов. Ну и что же?

Пирамидалов. Я и понять не могу, ваше превосходительство...

Гневышов. Да где же вам!

Пирамидалов. Слушать меня не стали, а приказали мне сейчас же позвать к ним Цыплунова.

Гневышов. Как, Цыплунова, этого самого? Не понимаю, не понимаю.

Пирамидалов. Я говорю: "Валентина Васильевна, кого вы приглашаете? Где же у вас самолюбие! Я вас не узнаю!" Так ведь я говорил, ваше превосходительство?

Гневышов. Ну, ну, далее!

Пирамидалов. "Да он, говорю, не пойдет". - "Не ваше, говорит, дело. Прикажите ему от меня, чтоб он пришел, ну просите его, ну умоляйте его". И больше ничего разговаривать не стали и ушли от меня.

Гневышов. Вы ходили?

Пирамидалов. Ходил, ваше превосходительство.

Гневышов. Что ж он?

Пирамидалов. Ломается: "Да зачем я пойду, да с какой стати, да что мне там делать?"

Гневышов. Да придет он или нет, я вас спрашиваю.

Пирамидалов. Хотел прийти.

Гневышов. Странно, очень странно.

Пирамидалов. Я вам говорил, ваше превосходительство, что он дикий, вы мне не изволили верить.

Гневышов. О мой милый, кто ж не ошибается! Человеку свойственно ошибаться. Но я в вине - я и в ответе, я постараюсь поправить эту ошибку.

Пирамидалов. Если что нужно будет вашему превосходительству, я буду здесь в саду.

Гневышов. Да, хорошо, ступайте, я слышу шелест платья.


Пирамидалов уходит в сад. Из боковой двери выходит Белесова.


 

ЯВЛЕНИЕ ВТОРОЕ


Гневышов и Белесова.


Гневышов. Здравствуй, Валентина!

Белесова. Ну, что вы? Зачем вы?

Гневышов. Мой друг, такой случай... не мог же я...

Белесова. Вы знаете?

Гневышов. Пирамидалов мне передал.

Белесова. Поймите же вы, в каком я положении, если вы способны понимать что-нибудь.

Гневышов. О мой друг, всякий может подвергнуться оскорблению, никто от этого не застрахован. Ну, представьте себе: я пошел прогуляться, и вдруг на меня из подворотни лает собака, неужели же мне этот грубый лай принять за оскорбление и обидеться! А эти глупые упреки, эта мещанская брань чем же лучше собачьего лая! И тебе, Валентина, не только обижаться, но даже и думать об этом не стоит.

Белесова. Стоит думать или не стоит, это уж мое дело. Это для меня теперь самый важный жизненный вопрос. (Задумчиво.) Но это не лай... Какая энергия, какое благородство! Я ничего подобного в жизни не видывала. И вместе какая обида, какая обида!

Гневышов. Ну, оставь же! Отнесись к этому факту с презрением, которого он заслуживает. Презрительность ко всему мелкому и вульгарному в твоей натуре, и она так мило выходит у тебя.

Белесова. Вы знаете все, все, знаете и человеческую натуру. Я себе никогда не прощу, что имела глупость вам поверить.

Гневышов. Я действительно хорошо знаю сердце человеческое, но могу иногда и ошибаться.

Белесова. Вот то-то же. Нет, в делах важных никогда не нужно слушать мудрецов и знатоков сердца человеческого, а надо следовать собственному внутреннему побуждению. В молодом сердце, как бы оно испорчено ни было, все-таки говорят еще свежие природные инстинкты. По вашим словам я думала, что Цыплунов вечно будет моим покорным рабом и что я, разумеется, ничего не обязана чувствовать к нему, кроме презрения. А вышло напротив: он меня презирает.

Гневышов. И это тебя беспокоит? Какое ты дитя!

Белесова. Беспокоит - мало сказать. Мучает меня, я вся дрожу, я не спала всю ночь. Я хочу его видеть.

Гневышов. Ну, зачем это, зачем? Ты должна выкинуть из головы всякое помышление о нем. Он человек грубый, для твоей деликатной натуры не годится; ну, значит, с ним и о нем всякие разговоры кончены, Я привез тебе деньги, сколько мог собрать. На первое время с тебя будет достаточно.

Белесова. Зачем ты привез именно нынче? Почему ты так поторопился?

Гневышов. Надо ж когда-нибудь, так не все ли равно, нынче или завтра... Я обещал, я должен.

Белесова (с горечью). Нет, неправда. Ты узнал, что я оскорблена, и хотел меня утешить. Признайся! Детей утешают игрушками, конфетами, а женщин - деньгами. Ты думал, что всякую тоску, всякое горе, всякое душевное страдание женщина забудет, как только увидит деньги. Ты думал, она огорчена, оскорблена, она плачет, бедная, словами ее теперь не утешишь, это трудно и долго, - привезу ей побольше денег, вот она и запрыгает от радости.

Гневышов. Ну, это не совсем так!

Белесова (настойчиво, со слезами). Нет, так, так!

Гневышов. Ты ко мне придираешься.

Белесова. Ах, мне хочется плакать... Подите прочь!

Гневышов. Скажи же мне наконец, что тебе нужно?

Белесова. От вас ничего. Мне нужно видеть Цыплунова.

Гневышов. Но зачем?

Белесова. Я не знаю. Мне хочется и убить его, и оправдаться перед ним, просить у него прощения.

Гневышов. Какие фантазии! Ну видишь, ты сама не знаешь, что ты хочешь.

Белесова. Не знаю, не знаю. Но я знаю только одно, что если он не снимет с меня этих упреков, этого позора, я могу дойти до отчаяния и сойти с ума.

Гневышов. Вы в ажитации, мой друг, вам надо успокоиться. Очень жаль, что вы поторопились послать за Цыплуновым; как бы это не расстроило вас еще более. Возьмите же деньги, уберите их. С этими деньгами ты можешь жить самостоятельно, не нуждаясь ни в ком. (Подает Белесовой большой конверт.)

Белесова (с болезненным отвращением). Ах! (Берет деньги и бросает их на стол.) Если 6 можно было не брать их!

Гневышов. Вы не оскорбляйтесь! Дети берут же от отцов... Оскорбляться тут нечем. Деньги вещь необходимая. Я к вам как-нибудь заеду на этой неделе. Часто я у вас бывать не могу; вчера приехала жена. Впрочем, когда она узнала от меня, что вы выходите замуж, гнев ее рассеялся, и она шлет вам целую дюжину поцелуев. (Прислушивается.) Он здесь, он здесь, я слышу его голос. Я подожду, чем кончится ваше объяснение.

Белесова. Только не здесь. Подите в сад и пошлите его ко мне, сами вы можете войти после.


Гневышов уходит. Белесова, взволнованная, ходит по комнате. Входит Цыплунов.


 

ЯВЛЕНИЕ ТРЕТЬЕ


Белесова, Цыплунов.


Цыплунов. Что вам угодно?

Белесова. А, вы пришли, вы здесь, у меня; значит, вы признаете себя виноватым?

Цыплунов. Нисколько не признаю. Вы меня звали, и я пришел.

Белесова. Вы вчера меня оскорбили, вы думаете, что это так пройдет вам? Вы думаете, что все ваши упреки, всю вашу брань я должна принять как должное, как заслуженное и склонить голову перед вами? Нет, вы ошибаетесь. Вы не знаете моего прошедшего, вы не выслушали моих оправданий, и вы осудили, осыпали публично оскорблениями бедную, беззащитную женщину. За упреки вы услышите от меня упреки, за брань вы услышите брань.

Цыплунов. Извольте, я выслушаю.

Белесова. Вы грубый, вы дурно воспитанный человек! У кого вы учились обращаться с женщинами? Боже мой! И этот человек мог быть моим мужем! Теперь я верю вашей матери, что вы чуждались, бегали общества, это видно по всему. Нравы, приемы, обращение с женщинами порядочных людей вам совершенно незнакомы. В вас нет ни приличия, ни чувства деликатности. Каких вы женщин видели? Любопытно знать то общество, то знакомство, в котором вы усвоили себе такие изящные манеры и такую отборную фразеологию.

Цыплунов. Я с младенчества знаю одну женщину, лучше и выше которой не представит никакое общество.

Белесова. Да, это ваша матушка, об ней речи нет. Ну, а кроме ее? Кроме ее, вы видели женский пол только в прислуге, то есть горничных, нянек, кухарок; между ними вы выросли, между ними вы находитесь теперь и никак не можете подняться выше нравственного уровня этого общества. К вашей няньке, которую вы, по своей нелепой, неуклюжей и смешной страстности, конечно обожаете, вероятно ходил пьяный муж; бранил, а может, и бил ее. От частого повторения вам это казалось естественным и законным, и вы подумали, что со всякой женщиной можно так же обращаться. Теперь вы видите, каким ничтожеством считаю я вас, могу ли я обижаться вашими словами. Если я вас позвала, то затем только, чтобы уверить вас, что вчера ваша риторика не произвела того эффекта, на который вы рассчитывали, что брань ваша для меня совсем не оскорбительна, что она даже не задевает, не царапает, а только свидетельствует о вашей невоспитанности, о пошлости вашего ума и грубости сердца. Ступайте!


Цыплунов кланяется.


Постойте! Вы хотите казаться неуязвимым, вы разыгрываете роль святого. Как это смешно!

Цыплунов. Смейтесь, если вам смешно! Ну, все теперь?

Белесова. Нет, для меня этого мало.

Цыплунов. Да, я думаю.

Белесова. Позовите Всеволода Вячеславича и Пирамидалова и при них просите у меня извинения!

Цыплунов. Пожалуй. Только это ничему не поможет и ничего не исправит.

Белесова. Почему вы так думаете?

Цыплунов. Потому, что в словах моих была правда.

Белесова (горячо). Как! Оскорбленная вами женщина ждет от вас извинения, а вы опять с своей школьной моралью!

Цыплунов. Извольте, я буду просить у вас извинения, буду просить униженно, коли вы хотите, даже на коленях; но это не поможет вам, вы ошибаетесь. Извинение мое может успокоить вас только на несколько минут; горькие слова мои, сказанные вам вчера, всегда останутся с вами. Никаким развлечением, никакими забавами вы их не заглушите, они будут вас преследовать везде и вызывать краску стыда на лицо ваше; вы будете с ужасом просыпаться ночью и повторять их.

Белесова. Уйдите, уйдите с глаз моих!

Цыплунов (поклонясь). Прощайте! (Идет к двери.)

Белесова. Ах, нет, постойте, постойте!

Цыплунов (возвращаясь). Что вам угодно?

Белесова. Молчите, не говорите ни слова. Слушайте меня!

Цыплунов. Извольте.

Белесова. Я была дурно воспитана, избалована, я ничему не училась хорошему, ничего не знала, меня занимали только мелочами. Человек без сердца воспользовался моей ветреностию, моей пустотой... обман, обольщение...

Цыплунов. Позвольте!

Белесова. Дайте мне высказаться!

Цыплунов. Не нужно, не нужно. Вы хотите оправдываться?

Белесова. Да, я хочу оправдаться перед вами, я хочу, чтоб вы знали, как мало было моей вины... Я скажу вам все, все, и потом подам вам камень и посмотрю, подымется ли у вас рука убить меня.

Цыплунов. Да не трудитесь, не трудитесь! Скажите только два слова, что вы жертва обмана и обольщения, и я вам поверю.

Белесова. И не будете судить меня?

Цыплунов. Какое я имею право теперь судить вас, когда вы для меня чужая. Живите как знаете, и делайте что знаете!

Белесова. Однако я не совсем посторонняя для вас.

Цыплунов. Потому-то я и прощаюсь с вами не совершенно равнодушно, я чувствую, что должен пожалеть вас и пожелать вам возможного для вас счастья.

Белесова. Вчера вы не жалели меня.

Цыплунов. Да ведь жалеют только тех, которые страдают, плачут. Как можно догадаться, что женщина, которая высоко держит голову, у которой гордая и презрительная улыбка на лице, заслуживает сожаления? Вот теперь я вас жалею.

Белесова. И прощаете?

Цыплунов. За что?

Белесова. За то, что я вас оскорбила сейчас.

Цыплунов. О, вздор какой! Можно ли сердиться на женщину, когда она взволнована и не владеет собой! Но если хотите считаться, так обида за обиду, мы квиты. Мне кажется, вы должны быть довольны нашим объяснением и можете теперь успокоиться. Прощайте!

Белесова. Прощайте! Ах, нет, погодите! Еще не все... не все.

Цыплунов. Я слушаю.

Белесова. Останьтесь хоть на несколько минут!

Цыплунов. Зачем?

Белесова. Говорите что-нибудь... хоть браните меня, да только говорите... Ну, вот что скажите мне! Отчего это, когда я подумаю, что вы уходите, и уходите от меня навсегда, у меня как будто что отрывается от сердца, и остается в душе какая-то пустота? Точно меня бросили, кинули одну между чужими... Скажите, отчего это?

Цыплунов (подумав). Не знаю. Скажите яснее!

Белесова. Мне кажется, что если бы вы или кто-нибудь из подобных вам людей навещали меня хоть изредка, мне было бы лучше, теплее на душе.

Цыплунов. А, понимаю. Вы начинаете скучать, жизнь без всякого содержания вам надоела, и вы почувствовали ее пустоту.

Белесова. Да, кажется, так.

Цыплунов. Это хорошее дело.

Белесова. Как же помочь моему горю? Я прошу вашего совета, не откажите мне!

Цыплунов. Извольте! Это очень просто. Найдите себе занятия, поищите хороших, дельных людей для знакомства, больше думайте, читайте; а лучше всего, познакомьтесь с какой-нибудь доброй, умной женщиной, она вас научит, что делать, чтобы избежать скуки и тоски.

Белесова. Мне этого мало.

Цыплунов. Уж извините, больше я ничего не имею предложить вам. Прощайте! (Идет на террасу.)

Белесова (догоняя Цыплунова). Постойте! Подождите! Юрий Михайлович! Юрий Михайлович! Одну минуту!

Цыплунов (возвращаясь). Что прикажете?

Белесова (садясь в кресло и закрывая лицо руками). Я люблю вас!

Цыплунов. Что вы говорите? Такими словами не шутят. Посмотрите на меня, я так убит, так жалок, что шутить надо мной вам непростительно.

Белесова (плача). Да нет, нет, правда, правда, я не шучу нисколько.

Цыплунов. Да как это могло случиться? Когда?

Белесова. Вчера, и сегодня особенно.

Цыплунов. Если это правда, то уж я не могу, не смею вас так оставить; я должен позаботиться о вас, должен что-нибудь сделать для вас.

Белесова (печально). "Что-нибудь"... только что-нибудь.

Цыплунов. Нет, все... (Одумавшись.) Все, что могу, что я должен.


Входят Гневышов и Пирамидалов и останавливаются у двери.


 

ЯВЛЕНИЕ ЧЕТВЕРТОЕ


Белесова, Цыплунов, Гневышов, Пирамидалов.


Белесова. Конечно, я не вправе не только требовать от вас... но даже и надеяться... Но уж вы сделали для меня много, вы заставили меня полюбить вас... Я вижу, чувствую, что эта любовь для меня спасительна, умоляю вас, не покидайте меня! Мне нужна помощь, нужно участие...

Цыплунов. Что я могу, что я в силах...

Белесова. Ах, я знаю, я буду много, много тосковать... о погибшей молодости, о своем безумстве... Мне нужна будет поддержка, душевное участие и утешение, которое шло бы от сердца... А то ведь нас утешают обыкновенно вот чем! (Указывает на конверт с деньгами.)

Цыплунов. Что это?

Белесова. Это деньги; мне привез их сегодня Всеволод Вячеславич.

Цыплунов. Разве у вас своего ничего нет? Вы живете на счет Всеволода Вячеславича?

Гневышов. Нет, у нее есть и свои, но немного; а она должна жить прилично.

Цыплунов. Валентина Васильевна, если вас не оскорбляют эти деньги, тогда мне говорить нечего.

Белесова. Нет, оскорбляют. Я иногда плачу; но то ж делать, я, признаюсь вам, не имею столько силы воли, чтоб...

Цыплунов. В таком случае позвольте мне помочь вам. Ведь вы меня просили?

Белесова. Да, просила и прошу.

Цыплунов. Вот первое доброе дело, которое я могу сделать для вас. Дайте мне эти деньги!

Белесова. Извольте!

Цыплунов. Вам их не жаль?

Белесова. Ах, нет, делайте с ними что хотите; вы лучше меня знаете, что мне нужно.

Цыплунов (Гневышову). Всеволод Вячеславич, Валентина Васильевна отказывается от вашего подарка.

Гневышов. Что я дарю, я того не беру назад.

Цыплунов. Вы, ваше превосходительство, человек известный своей благотворительностью; Валентина Васильевна просит вас раздать эти деньги от ее имени бедным, которые действительно нуждаются.

Гневышов (взяв деньги). Да, если дело принимает такой оборот... (Одобрительно шепчет Цыплунову.) Хорошо, молодой человек, хорошо.

Цыплунов. Потом, потом... что еще потом я обязан сделать для вас?


Входит Цыплунова.


 

ЯВЛЕНИЕ ПЯТОЕ


Белесова, Цыплунов, Гневышов, Пирамидалов, Цыплунова.


Цыплунова. Юша, Юша! Он и так болен, бедный; зачем привели его сюда? Извините меня, Валентина Васильевна! Юша, пойдем домой!

Цыплунов. Маменька, вы так меня любите, в вас так много любви, такое обилие чувства, что вы можете уделить другим часть его, не обижая меня. Маменька, есть женщина, которая нуждается в сочувствии, в поддержке...

Цыплунова. Про кого ты говоришь, друг мой?

Белесова. Это я, Анна Афанасьевна!..

Цыплунова. Ах, Юша, пойдем лучше!

Цыплунов. Маменька, погодите! Эта женщина очень несчастна. Ни одно высокое чувство в ней не было затронуто. Ей никто никогда не говорил о сострадании, о любви; она не знала даже, что порока нужно стыдиться, а не гордиться им.

Цыплунова. Юша, ты можешь обидеть ее...

Цыплунов. Нет, она теперь не обидится; она любит меня, и вы, я знаю, сами ее полюбите за это и сделаете для нее все, что может сделать умная, любящая женщина для молодой души.

Цыплунова (подходя к Белесовой). Вы полюбили моего сына?.. Это правда?

Белесова. Да, я полюбила его, я люблю его все больше и больше; моя любовь растет вместе с уважением, которое я начинаю чувствовать к вам обоим. Да разве мне трудно полюбить его, вас? Мне стоит только вспомнить мое детство и забыть все, что было потом. Юрий Михайлович, помните, как мы с вами оба вместе, с двух сторон, бросались обнимать и целовать вашу матушку? Вы и теперь ее часто обнимаете... Как я вам завидую. Нет, вы ей не все сказали про меня. (Берет за руку Цыплунову.) Вы забыли ей сказать, что я сирота, совершенно одинокая; но что если бы я нашла руку, которую могла бы поцеловать с любовью... (Хочет поцеловать руку Цыплуновой.)

Цыплунов. Что вы, что вы, Валентина Васильевна!

Белесова. Прошу вас, пойдемте ко мне в комнату, на два слова только, на два слова!


Уходят.


Цыплунов (про себя). Как мне досадно на себя: мои слова всегда так жестки! Но маменька ее утешит, она умеет, да, умеет... Какое положение! Но нет, не теперь, после, после... Я должен покойно и серьезно рассудить, как поступить в этом случае.

Гневышов (Цыплунову). Молодой человек, прогоните меня, прогоните нас! Я очень хорошо понимаю, что мы здесь непрошеные гости, что мы здесь лишние...

Цыплунов. Это как вам угодно. Я здесь не хозяин.

Гневышов (крепко жмет руку Цыплунова и, ударяя себя в грудь, говорит торжественно). Но, молодой человек, позвольте мне гордиться, что, выбрав вас для нее, я не ошибся! Да-с, не ошибся. (Делает знак Пирамидалову и отходит с ним на левую сторону.)

Пирамидалов (Гневышову). Ваше превосходительство, вы всегда были моим отцом, не откажите мне и теперь в вашем расположении, в вашей милости!

Гневышов. Просите, я сегодня в хорошем расположении духа.

Пирамидалов. Ваше превосходительство, я женюсь на Антонине Власьевне Бедонеговой, позвольте мне просить вас быть моим посаженым отцом. И для меня эта честь выше всякой меры, да и по купечеству, вы знаете, ваше превосходительство, как важно...

Гневышов. Когда генерал на свадьбе... знаю, знаю! Ну, изволь, мой милый, я сделаю для тебя это удовольствие...


Входят Цыплунова и Белесова, одетая просто.


 

ЯВЛЕНИЕ ШЕСТОЕ


Цыплунов, Гневышов, Пирамидалов, Цыплунова, Белесова.


Цыплунов (пораженный простым нарядом Белесовой). Маменька, я думал о том, что мы должны сделать для Валентины Васильевны.

Цыплунова (с улыбкой). Погоди, мой друг! С тобой мы поговорить успеем. Хотя нам всегда приятно слушать тебя, но теперь у нас важное дело, которое надо кончить поскорей. (Гневышову.) Валентина оставляет эту дачу, вы можете сдать ее довольно выгодно, желающих много, лето еще только начинается.

Гневышов. Пирамидалов, устройте это дело! Но я не понимаю, зачем это?

Цыплунова. Эта дача велика и дорога для Валентины... (Белесовой.) Впрочем, говори ты сама!

Белесова (указывает на Цыплунову). Маменька обещала мне найти по соседству с ними одну или две комнаты, больше мне не нужно. Завтра же я велю продать мебель и все свои лишние вещи; я возьму только цветы. Мы теперь идем смотреть новую квартиру.

Цыплунов. Маменька, как я вам благодарен! Мы весело будем жить на даче. Мне кажется, я могу сказать, что рай, о котором я мечтал, открывается для меня. Так ли это? Вы согласны со мной?

Цыплунова. Думай сам о себе! Я знаю только одно, что я нашла то, чего мне недоставало и чего я так желала, - я нашла дочь себе.

Цыплунов. Об чем же мне думать! И я нашел то, чего искал. В этих прекрасных чертах опять я вижу детскую чистоту и ясность и то же ангельское выражение... Это она, наша прежняя Валентина.


Rambler's Top100
Copyright © ZeynWeb
Все материалы представлены исключительно для ознакомления. Ни создатели сайта, ни хостинг-провайдер, ни кто-либо еще не несут никакой ответственности за собранные здесь материалы. Все авторские права принадлежат их владельцам. Если владелец авторских прав не желает, чтобы его произведения были доступны через наш сайт, ему достаточно сообщить нам об этом.