Поиск:   
Классическая литература | Сочинения | ЕГЭ 2011 | Биографии Авторов | Краткие изложения | ГДЗ | Английский | Рефераты | Интересные статьи | Контакты
Поддержите ресурс, разместив нашу кнопку на своем сайте
получить код >>
  Реклама:

ГДЗ - Готовые Домашние Задания

Собрание различных готовых домашних заданий (ГДЗ) для школьников по различным дисциплинам школьной программы!



Химия

ГДЗ | Химия

8 класс | 9 класс | 10 класс | 11 класс | Сборники задач


 

Случайные авторы

Брюсов Валерий ЯковлевичДостоевский Федор Михайлович

Русский писатель, мыслитель. (30 октября (11 ноября) 1821 — 28 января (9 февраля) 1881)

Чернышевский Николай Гаврилович

Русский философ. (12 (24) июля 1828 — 17 (29) октября 1889)

Смотреть всех авторов

Случайные произведения

Комик семнадцатого столетия

Warning: include(): http:// wrapper is disabled in the server configuration by allow_url_include=0 in /var/www/admin/www/ref.zeyn.ru/gdz/menu.php on line 50

Warning: include(http://ref.zeyn.ru/size.txt): failed to open stream: no suitable wrapper could be found in /var/www/admin/www/ref.zeyn.ru/gdz/menu.php on line 50

Warning: include(): Failed opening 'http://ref.zeyn.ru/size.txt' for inclusion (include_path='.:/usr/share/php:/usr/share/pear') in /var/www/admin/www/ref.zeyn.ru/gdz/menu.php on line 50

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

   
   ЛИЦА:
   
   Татьяна Макарьевна Перепечина, старая вдова из городового дворянства, золотная мастерица царицыной мастерской палаты.
   Наталья, ее дочь, такая же мастерица.
   Кирилл Панкратьич Кочетов, подьячий приказа Галицкой чети.
   Анисья Патрикевна, жена его.
   Яков, их сын, писец Посольского приказа.
   Василий Фалалеич Клушин, подьячий приказа царицыной мастерской палаты.
   Юрий Михайлов, режиссер в труппе Грегори, учитель Якова немецкому языку.
   

    Небольшая, чистая брусяная светличка, без печи, в доме Перепечиной, на Кисловке. В глубине дверь в чистые сенцы полурастворена В левом (от зрителей) углу светлицы, в виде чулана, отгорожена тесовою филенчатою перегородкой спаленка Натальи; дверь в нее сбоку, близ входной двери. По обе стороны окна: с той стороны, где спальня, — одно, а с другой — два. Под окнами широкие лавки с полавочниками и изголовьем. С правой (от зрителей) стороны, близ авансцены, у конца лавки, стол на точеных ножках; у стола скамьи. У перегородки, с лица, сундучок.
   ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕ

    Наталья накрывает стол браною скатертью и ставит, на оловянном блюде, пряники, коврижки и другие сласти того времени. Из сеней впопыхах вбегает Яков.

    Наталья
   Откуда ты? Не с цепи ли сорвался?

    Яков
   Наташа, спрячь меня!

    Наталья
   Да ты в уме ли,
   Сердечный друг? Куда я спрячу? Яков
   Кириллович, опомнись! Тотчас придут
   Сюда твои родители.

    Яков
   Гляди,
   Гляди в окно!

    Наталья
   Чего?

    Яков
   Погони нет ли?

    Наталья
   Придумывай еще! Кому-то нужно
   Погоню гнать! Беда твоя известна:
   Без времени сбежал с приказу — дело
   На ум нейдет, сегодня праздник. Завтра
   Придешь в приказ, присадят плотно, снимут
   Кафтан с тебя; не бойся, не повесят.


    (Отворяя дверь своей спальни.)

   Смотри сюда! Нарядно, хорошо?
   И пяльчики, и зеркальце, кроватка
   Тесовая и шитый положок.
   А лучше-то всего, что никому-то
   В уютный мой покой чик ходу нет.


    (Кладет руку на плечо Якова и смотрит ему в глаза.)

   Да здравствуй, что ль! Ах, глупый, и не видишь
   Со страха-то, что ты один с девицей!
   Стоит как пень; другой бы не зевал.
   Целуй, пока помехи нет! Эх, парень!


    (Целует его, убегает за перегородку и запирает дверь.)


    Яков

    (отшатнувшись, переводя дух)

   Огнем ожгла. Ну, девушка! Да что уж
   О девушках и думать, до того ли!
   Досталось мне одно на долю: выть.


    (Заслышав шаги, становится у самой притолоки.)

    Входят Кочетов, Анисья и Татьяна.
   ЯВЛЕНИЕ ВТОРОЕ

    Кочетов, Анисья, Татьяна и Яков.

    Татьяна
   Пожалуйте, в светелочку войдите, Прохладно в ней в полуденное время.

    Кочетов
   И Яков здесь.

    Яков

    (с низким поклоном)

   Со службы отпустили!

    Татьяна
   Да ел ли ты? Чай, голоден?

    Яков

    (кланяясь)

   Маленько
   Перехватил. Покорно благодарствуй!

    Татьяна
   Не полный стол, а что-нибудь найдется.

    Яков
   Сытехонек по горло.

    Татьяна
   Ну, как знаешь.
   Неволи нет, отказу и подавно.


    (Кочетову и Анисье.)

   Не осудить прошу на угощенье!
   Сиротское...

    Анисья
   Досыта угостила.
   Чего еще!

    Кочетов
   И сыты мы и пьяны
   Твоим добром сиротским.

    Татьяна
   Ну-ка, полно!
   С чего тебе хмелеть-то? Угощала
   Чем Бог послал.

    Анисья
   Ну, знать, не от вина,
   От твоего раденья захмелели.

    Кочетов
   Насилу встал от трапезы.

    Татьяна
   Присядь
   На лавочку, а подремать захочешь,
   Привалишься на изголовье.

    Кочетов
   Сяду,


    (Садится.)

   Не сглазить бы, счастливый ноне день.
   С утра еще я весел; к Артемону
   Сергеичу ходил я на поклон,
   Поздравствовать. Для радости великой
   Окольничим пожалован; Татьяна
   Макарьевна, велика честь. Другой бы
   С ума сошел, за облаки вознесся,
   А он так нет. Подьячим, мелкой сошке,
   По-прежнему благоволит; холопы
   Не гонят нас с боярского двора,
   И за порог к нему ступаешь смело.
   Не знаю, чем воздам ему за ласку
   И милости его. Суди сама,
   Не кто-нибудь — окольничий Матвеев
   Пожаловал, за службу похвалил
   В глазах других приказных, к окладному
   Пообещал придачу.

    Татьяна
   Ишь ты, право,
   Какая честь тебе.

    Кочетов
   Не все; послушай!
   Про Якова, пожаловал, спросил:
   Мол, учится ль он грамоте немецкой?
   И похвалил его, и молвил так:
   "Учился бы; не все бродить в потемках;
   Ученье свет. Робят разумных мало;
   А нужда в них. Отдай-ка ты парнишка
   В сынки ко мне!"

    Татьяна
   Да что ты?!

    Кочетов
   Право, так.

    Татьяна
   С руками б я...

    Кочетов
   А я не спохватился.
   Душонка-то холопская давно
   Радехонька, а лживый язычишко
   Упрямится, нескладное бормочет.
   Не справлюсь с ним никак.

    Анисья
   Грехи-то наши
   Великие.

    Кочетов
   Боярин рассмеялся
   На мой испуг: "Не бойся, говорит! —
   Для Якова найдется дело лучше
   Приказного письма. Дивиться будешь,
   Своим глазам не верить".

    Татьяна
   Что ж за дело
   Мудреное?

    Кочетов
   Не сказано про то,
   А спрашивать не смел.

    Татьяна
   Оно вестимо,
   Не сунешься, не свой брат.

    Кочетов
   Заикнися,
   Замажут рот как раз.

    Татьяна
   Да и замажут.

    Кочетов
   Поклоны бью земные да молчу.
   Махнул рукой боярин, значит: полно,
   Не смей, дескать, боярских глаз мозолить
   Поклонами холопскими; вставай!
   Последний раз отвесил, да и с Богом
   Бежать домой. От радости без шапки
   До Гребенской, никак, бежал.

    Татьяна
   Да диво ль!
   И думай вот, гадай по пальцам! Дал
   Заботу нам боярин.

    Кочетов
   Он сказал бы,
   Застал-то я накоротке; к царю
   На званый пир родильный снаряжался.

    Анисья
   Уж эта мне немецкая наука!
   Дождемся с ней беды. Живут же люди
   Без грамоты немецкой.

    Кочетов

    (Якову)

   Не слыхать ли,
   Не молвят ли чего у нас в Посольском,
   Какую вам, робятам, Артемон
   Сергеевич служить укажет службу,
   На диво всем?

    Яков
   Не знаю, государь
   Родитель мой, не чуть в приказе.

    Кочетов
   Много
   Заводится порядков новых?

    Яков
   Много.
   Царицына родня веселье любит:
   В своем дому окольничий Матвеев
   Заводится музыкой сладкогласной.
   И во дворце тому же быть, Фанстаден
   По трубачей поехал к иноземцам.

    Кочетов
   А по что их?

    Яков
   У прочих потентатов
   Ведется так давно, и не пригоже
   Дворцу стоять без музыки. Забавы
   Великие для матушки царицы
   Готовятся.

    Кочетов
   А нам-то что за дело!
   Ни мы хвалить, ни мы судить.

    Анисья
   Уж видно,
   Доходчивы мои молитвы: будешь
   В такой чести, чего не ожидаешь.

    Яков

    (кланяясь матери)

   Молись еще! Молитвами твоими
   Авось Господь избавит от напасти.

    Кочетов
   Чего же ты боишься?

    Яков
   Провиниться
   Перед тобой, родитель. Не гневись
   На глупое, робяческое слово!
   Навяжут мне невесть какую службу:
   По нраву ли придет тебе.

    Кочетов
   Не бойся.
   Учись, служи и делай, что укажут
   Одно блюди и помни: православным
   Родился ты; обычай иноземский
   Узнать не грех, перенимать грешно;
   А паче их забавы, в них же прелесть
   Бесовская сугубая.

    Яков
   Родитель,
   Не гневайся! Мизинные мы люди,
   Боярские приказы разбирать
   Не смеем мы; велят плясать, запляшешь.

    Кочетов
   Еще б ты смел ослушаться бояр!

    Яков
   А стать плясать, тебе не угодишь.

    Кочетов
   Еще б ты смел отцу не угодить!
   Служи царю, боярам покоряйся,
   Безропотно, беспрекословно, рабски,
   И чти отца да матерь!

    Яков кланяется в ноги.
   Вот, Татьяна
   Макарьевна, родительскому сердцу
   Не лестно ли такую зреть покорность
   Сыновнюю! Когда тебе взгрустнется,
   Иль пьян придешь домой, на что утешней
   Поклоны их земные! Заставляешь
   Поклоны бить и веселишься духом,
   Что как-де ты ни мал, ни приобижен
   От властных лиц, а детям, домочадцам
   В своем дому и ты-де государь.
   А что ж твоя красавица Наталья
   Не кажется гостям? Диви б чужие!
   А Якова стыдиться ей не след,
   С ребячества знакомы.

    Татьяна
   Все ж зазорно
   При людях-то. Видаются, поди,
   От матери тихонько; при народе
   Не вызовешь ее ни за что. Я звала,
   Невестится, нейдет.

    Кочетов
   А приказала б.

    Татьяна
   Само собой, коль прикажу, придет.


    (У двери спальни.)

   Поди сюда, Наталья!

    Входит Наталья, принаряженная, кланяется и останавливается, потупя глаза.
   ЯВЛЕНИЕ ТРЕТЬЕ

    Кочетов, Анисья, Татьяна, Яков и Наталья.

    Татьяна
   Хвастай, хвастай
   Сынком своим! Я дочкой похвалюсь.
   У матушки взращенное дитя,
   Лелеяно и нежено на воле!
   Бесстрашная росла, отцова гнева
   Не видела грозы великой; все же
   Нога моя захочет, и поклоны
   Дочерние увидит. Поклонися,
   Натальюшка, перед гостями земно
   И матушку потешь!

    Наталья
   Изволь, родная,
   Покланяюсь; бесчестья мне не будет,
   А только честь, что матушке своей
   И государыне живу покорна.
   

    (Кланяется.)

    Кочетов
   Чего еще! За наше умоленье,
   Послал Господь, живем изрядно. Дети
   Покорствуют, трудами нажитого
   Достаток есть, невпрожить нам. Ликует
   Душа моя, и веселится дух мой.
   Чего еще, ведь не рожна же!


    (Жене.)

   Плачешь?

    Анисья

    (махнув рукой)

   Заплакала, прости... Не утерпела...
   От радости...

    Татьяна

    (плача)

   Да как и не заплачешь
   На деток-то! Свои, а не чужие.

    Анисья
   Легко отцам...

    Татьяна
   А нам-то каково!

    Анисья
   Родили их...

    Татьяна
   Аль муки не видали?

    Анисья
   Растили их...

    Татьяна
   Как око соблюдали.

    Кочетов
   Да полно вам!

    Татьяна
   Пылинки обдували.

    Анисья
   Кормили их...

    Татьяна
   Куска недоедали.

    Анисья
   И выросли...

    Татьяна
   Как яблочки наливны.

    Кочетов

    (топнув ногой)

   Да полно вам!

    Анисья
   Не каменны сердца.

    Кочетов
   Так что ж бы вам, без дальней волокиты,
   Чем плакать-то на них да убиваться
   Неведомо о чем, за ум приняться!
   Женили б их, покуда сами живы!
   Не знатные бояре, с нас не взыщут,
   Что наскоро, без сватов и без сборов...

    Татьяна
   Ах, батюшки!

    Кочетов
   Чего ты испугалась?
   О рядной речь сперва, да по рукам
   Ударимся; а после, для порядка,
   Пошлем к тебе и свата.

    Татьяна
   То-то разве...
   А то уж я... Да не люди мы, что ли?
   Нельзя же так... дворяне... не сиротку,
   Безродную, отецкое дитя
   Хотите взять. Не знатные мы люди,
   А все-таки хоть дрянь, да из дворян,
   Не нищие. Меня бояре знают,
   Царицына до нас доходит ласка,
   Не крайность мне какая.

    Кочетов
   Не неволим.
   Насильно мил не будешь. Это дело
   Любовное: и приказать вольна,
   И отказать вольна. За словом стало,
   Да рядную покончить.

    Татьяна
   Я не прочь,
   Отказу нет. Хоть дело не корыстно,
   Да я-то не завистна.

    Кочетов
   Вот и ладно,
   О рядной бы... да и покончить разом.

    Татьяна
   Хмельненька я, пожалуй, прошибешься,
   Сулить добро под силу надо.

    Анисья
   Ну, уж
   Не скоро ты расступишься.

    Татьяна
   Не знаю.
   Для дочери жалеть не стану; разве
   Заломите, чего невмочь.

    Кочетов
   Не грабить
   Пришли к тебе.

    Татьяна

    (Якову и Наталье)

   Как словно вы чужие,
   Глядите врозь да жметесь по углам,
   Сойтись рядком боитесь.

    Наталья
   Как прикажешь?
   На все твоя родительская воля.


    (Подходит с поклоном к Якову.)


    Татьяна
   Хоть пряничком его попотчуй, что ли!

    Наталья

    (берет со стола пряник и подает Якову в руках на ширинке)

   Пожалуй-ка, отведай, не побрезгай!

    Яков
   Благодарю на угощенье сладком.

    Наталья
   Да сладко, что ль?

    Яков
   Нешто себе.

    Наталья
   Не надо
   Подслащивать? Тебе и пряник сладок?
   И слаще ты не знаешь ничего.

    Ломают пряник пополам и едят.

    Анисья
   Вперед всего о Божьем милосердье.

    Татьяна
   Отцовское у ней благословенье,
   Исконное в ее роду.

    Кочетов
   Добро!
   Покончена статья, теперь другая.

    Татьяна
   А кузнь ее ларешную ты знаешь.

    Анисья
   Из кузни-то не грех тебе прибавить.
   Особенно низанья маловато.

    Татьяна

    (достав из сундука ларчик)

   Ссыпного есть в ларце. Глядите сами —
   Окатистый и чистый.

    Кочетов
   Покажи-ка!

    Рассматривают жемчуг в ларчике.

    Наталья

    (Якову)

   Торгуются, как лошадь продают.

    Яков
   Аль не любо?

    Наталья
   Теперь какие спросы!
   Возьмешь меня, не все ль тебе равно,
   Охотой шла иль силой?

    Яков
   Ой, заспорят,
   Поссорятся, боюсь.

    Наталья
   Не обойдется
   Без брани-то. На Кисловке недавно,
   Из рядной-то, дралися смертным боем,
   На улицу из дома выбивались;
   Сошлись опять. Нельзя не спорить, дело
   Торговое. Твои охочи взять,
   А матушка не вдруг отдаст, копейка
   Гвоздем у ней прибита.

    Кочетов

    (отдавая ларец)

   Что смотреть-то!
   Чего тут взять на поднизь!

    Татьяна
   Наберете.
   Прибавите из своего.

    Анисья
   Куда же
   Беречь тебе? Дивлюсь. Одна всего-то,
   А ты для ней жалеешь. Хоть бы серьги;
   Полны ларцы, а ведь сама не носишь,
   Давно уж ты с ушами повязалась.

    Татьяна
   Мои они, и воля в них моя:
   Хочу — отдам, а то и подождете,
   Никто меня заставить не волен!

    Анисья
   Отдай теперь!

    Татьяна
   Не дам.

    Кочетов
   Упряма больно.

    Татьяна
   Какая есть; на старости меняться
   Не стать для вас. Наталья! отойди
   От Якова!

    Наталья отходит к стороне.

    Анисья

    (Татьяне)

   Да что ты, полно! Детки,
   Не слушайте, уйдите в уголок!

    Наталья подходит к Якову.

    Татьяна
   Не все ль равно: не чье, ее же будет,
   Как мать умрет.

    Анисья
   Теперь-то и рядиться.
   Во младости милей наряды нам;
   Пройдет пора, на что они!

    Татьяна
   Недолго
   Прождет она.

    Анисья
   И в животе, и в смерти
   Господь волен. Господь прибавит веку,
   Переживешь и дочь свою.

    Кочетов
   Другая
   Обдержится старуха, веку нет,
   Как дереву скрипучему.

    Татьяна
   Да что ты!
   Никак, с ума сошел!

    Кочетов
   Годов полсотни
   За срок живет, весь род перехоронит,
   Детей, внучат, себе-то надоест.
   И взмолится ко Господу старуха,
   Что позабыл ее.

    Татьяна
   Беда родниться
   С такой семьей завистливой! Охота ль
   Себе назло молельщиков нажить!


    (Наталье.)

   Бесстыдница! Совсем прильнула к парню!
   Не муж еще! По их речам безумным,
   И не бывать, как вижу. Отойди!

    Наталья отходит.

    Анисья
   Не трогай их! Пущай ведут беседу.
   Не их вина.

    Делает рукой знак Якову; он подходит к Наталье.

    Кочетов
   Меня ругать-то надо;
   А то прости, пожалуй! Ненароком
   Сказалося; на хмельном не взыщи!

    Татьяна
   Ну, Бог с тобой.

    Кочетов
   Некстати молвишь слово,
   Спохватишься, а воротить нельзя.

    Анисья
   Вот грех какой ведется в человецех,
   Что доброе и праведное дело
   Не сладится, чтоб враг не помешал;
   Мутит народ крещеный. Тьфу! Чтоб сгинуть
   Проклятому.

    Кочетов
   А мы не поддадимся.

    Анисья
   Ну, кузнь твою оставим. Ты б казала
   Коробьи нам.

    Татьяна
   Не здесь они, в избе.
   Идите ин, смотрите. Недостачи
   Ни в чем у нас не будет, все с залишком.

    Уходят Кочетов, Анисья, Татьяна.
   ЯВЛЕНИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

    Яков и Наталья.

    Яков
   Попался я, влетел в беду.

    Наталья
   В какую?

    Яков
   Робею так, что не найду и слов,
   Лишь вздумаю, душа уходит в пятки.

    Наталья
   Рассказывай, полегчает авось.

    Яков
   Такая страсть, такая страсть!

    Наталья
   Да молви
   Хоть что-нибудь!

    Яков
   Язык-то прилипает.
   Как кол во рту. Куда деваться?

    Наталья
   Яков!
   Не мучь меня, скажи!

    Яков
   Тебе известно
   Житье мое проклятое: из дома
   Ни в праздник мне, ни в будни ходу нет;
   Украдкой я, как пес из подворотни,
   На вольный свет гляжу. В приказе разве
   Обмолвишься веселым словом; дома
   Не смею рта разинуть; с постной рожей
   Молчальником брожу, повеся нос.
   Уж если я веселого лица
   Показывать родителю не смею,
   Боясь побой и ругани безмерной,
   Чего мне ждать, когда узнает он...

    Наталья
   О чем?

    Яков
   Крестись, Наташа! В скоморохи
   Поставили меня. Ломают, учат
   Скакать, плясать, вертеться, беса тешить.

    Наталья
   Убьет тебя отец.

    Яков
   Убьет — не страшно;
   Проклятия боюсь.

    Наталья
   Куда ж деваться
   Головушке твоей?

    Яков
   Хочу отбегать,
   Спиной отбыть от службы. Оттерплюся,
   И кончено. Отдуют батогами,
   Все ж легче мне отцовского проклятья,
   Душа-то мне нужнее, чем...

    Наталья
   Вестимо,
   А в службу взят неволей или волей?

    Яков
   Спросили нас, подьячих молодых,
   Не хочет ли который обучаться
   В аптекарской палате у Грегори
   Какому-то неслыханному действу;
   Охотники нашлись, и я за ними,
   Да сдуру-то и продал душу черту.

    Наталья
   Куда ж бежать тебе?

    Яков
   Куда придется;
   Куда глаза глядят; хоть в омут с камнем.

    Наталья
   Господь с тобой. Скрывайся здесь пока,
   Ходи тишком. В моей девичьей спальне
   Кому вдомек искать тебя.

    Яков
   А ну-ка
   Увидит мать?

    Наталья
   Увидит, только ахнет
   И замолчит: находка не корыстна,
   Похвастаться нельзя. А мне, хошь срам,
   Да так и быть, парнишка молодого
   Жалеючи, стыда не побоюсь,
   А матушки родимой и подавно.

    Яков
   Дознаются, не быть тебе за мной.

    Наталья
   Возьмусь за ум, так буду, не печалься.
   У нас вверху, у мастериц золотных,
   Обучишься уму — такая служба,
   В котле кипим. Одна другой хитрее,
   И все-то мы такие проидохи,
   Что ты в Москве со свечкой не найдешь.

    Яков
   Никак, идут.

    Наталья
   Ну, врозь да по углам.

    Расходятся.

    Яков
   Ты где?

    Наталья
   В углу. А ты?

    Яков
   В другом.

    Наталья

    (прислушивается )

   Не чуть ли?

    Яков
   Почудилось, аминь-аминь, рассыпься!

    Сходятся.

    Наталья
   В чем служба-то твоя и как зовется,
   Скажи ты мне на милость!

    Яков
   Как зовется,
   Не знаю сам покуда. Действом либо
   Игрой какой — мудреное прозванье.

    Наталья
   А весело?

    Яков
   Да так-то хорошо,
   Что, кажется, кабы не грех великий,
   Не страх отца... Вот так тебя и тянет,
   Мерещится и ночью.

    Наталья

    (с участием)

   Без крестов
   Играете игру-то? Перед действом
   Снимаете кресты-то?

    Яков
   Не снимаем.

    Наталья
   Греха-то что!

    Яков
   Греха не оберешься.

    Наталья
   Теперь идут уж вправду. Разойдемся.

    Входят Кочетов, Анисья, Татьяна.

   ЯВЛЕНИЕ ПЯТОЕ

    Кочетов, Анисья, Татьяна, Яков и Наталья.

    Татьяна
   Довольны вы?

    Анисья
   Уж так-то мы довольны,
   Сказать нельзя, по горло.

    Татьяна
   Слава Богу.

    Кочетов
   Запас велик, добра преизобильно.

    Анисья

    (Якову и Наталье)

   А вы опять по сторонам. Сойдитесь,
   Беседуйте! Произволеньем Божьим
   У нас на лад идет.

    Татьяна
   Так по рукам?

    Кочетов
   Ударимся, благословясь. А надо б
   С тебя еще черевью шапку взять.

    Анисья
   На что она, черевья шапка?

    Кочетов
   Так уж
   Задумал я.

    Татьяна
   Завистные глаза!
   Наталья! прочь от Якова.

    Наталья отходит.


    Анисья
   Постойте!
   Уладимся. Детей-то пожалейте!
   Не ссориться ж из шапки. Стойте рядом.

    Яков подходит к Наталье.
   Греха-то вы, как вижу, не боитесь,
   Из пустяков да ссора.

    Кочетов
   Я от шапки
   Не отступлюсь.

    Татьяна
   А я не уступлю.

    Кочетов
   А я упрям.

    Татьяна
   А я тебя упрямей.

    Кочетов
   А мы и прочь.

    Татьяна
   А я и очень рада.

    Кочетов
   Даешь иль нет?

    Татьяна
   И думать позабудь.
   Наталья, вон! Из спаленки ни шагу
   Шагнуть не смей. Иль запереть тебя?

    Анисья
   Да полно вам! Поговорите толком,
   Безумные! Ей-богу, ну!

    Кочетов
   Не хочет,
   И кончено. Какие разговоры!
   Чего еще! Пойдем, жена, пойдем!
   Простите нас!

    Входит Юрий Михайлов. Яков заглядывает за перегородку и разговаривает с Натальей.
   ЯВЛЕНИЕ ШЕСТОЕ

    Кочетов, Анисья, Татьяна, Яков и Юрий Михайлов.

    Юрий
   Челом тебе, Татьяна
   Макарьевна. Не обессудь, без зову,
   За делом я к тебе. Кирилл Панкратьич,
   Здоров ли ты? Анисья Патрикевна!
   Не с вами ль сын? Не здесь ли Яков?

    Кочетов

    (показывая)
   Здесь.

    Юрий
   Так вот где ты! Где мед, и мухи там,
   Заметим мы для переду! Отец,
   Пугни его, гуляет от ученья,
   Задуровал, от рук отбился.

    Кочетов
   Яков,
   Кто бегает, того сажают на цепь
   И больно бьют, — приказных батогов
   Не миновать тому, а ты в придачу
   Попробуешь родительских, домашних.

    Яков
   Родитель мой, уж лучше я...

    Юрий
   Не слушай!
   Иди, иди, не очень прохлаждайся!
   Возись с тобой, а делу остановка.


    (Уходит, уводя с собой Якова.)
   

    Татьяна
   Хорош жених Натальин! На веревке
   В приказ тащат.

    Анисья
   Робячье дело.

    Татьяна
   Видно,
   Соскучился боярин о сынке.

    Кочетов
   Пойдем, жена!

    Анисья
   Простите, Бога ради!

    Уходят.
   ЯВЛЕНИЕ СЕДЬМОЕ

    Татьяна и Наталья.

    Наталья

    (выходя из спальни)

   Ушли они?

    Татьяна


    (смеется)

   Ушли, спесивы больно.
   Ну, вот у нас и радость. Побранимся
   Еще разок, другой и сладим дело.
   Не шапка мне черевья дорога,
   А уступать нельзя, не мой обычай.
   Сначала их повадь, они запросят
   Невесть чего. А вот теперь сойдемся
   На малости; за малую прибавку
   Ухватятся обеими руками.
   Подай убрус и опашень, Наталья.

    Наталья
   Куда же ты сбираешься?

    Татьяна
   К Абраму
   Никитичу.

    Наталья
   А по што?

    Татьяна
   Объявить
   Про сватанье. Царица обещала
   К приданому прибавку, коль найдется
   Жених тебе хороший. Нам чего же
   Искать еще! Велика милость Божья!
   За старого не хочется отдать;
   А Яков наш из молодых, да ранний,
   Матвееву пришел по нраву. Ну, уж
   Прибавлено, что взял в сынки, а значит,
   Хоть сын — не сын, а все же на знати!
   А по мужу жене почет.

    Наталья

    (у окна)

   Гляди-ка,
   Счастлива я: один жених с двора,
   Другой на двор.

    Татьяна
   А кто?

    Наталья
   Василий Клушин.

    Татьяна
   Запри скорей!

    Наталья
   Да он в сенях и пьяный.

    Татьяна
   Скажи, что мать ушла; а то пристанет,
   Рассядется, и кланяйся, и потчуй
   Несытую утробу! Наказанье!


    (Уходит за перегородку.)

    Входит Клушин.
   ЯВЛЕНИЕ ВОСЬМОЕ

    Наталья и Клушин (в сенях).

    Наталья
   Без матери пустить тебя не смею.

    Клушин
   А где ж она?

    Наталья
   В гостях, сегодня праздник.
   Куда идешь! сказала, не пущу.

    Клушин
   А ты меня попотчуй!

    Наталья
   Чем прикажешь?
   Березовым поленом?

    Клушин
   Эка девка
   Бедовая!

    Наталья
   Уйди! Девичье дело,
   Стыднехонько соседей.

    Клушин
   Ничего.
   Послушай ты...

    Наталья
   Мое девичье дело...
   Уйди путем.

    Клушин
   Эх, молодость прошла.
   Не выгнала б.

    Наталья
   Мое девичье дело.
   Возьму ухват...

    Клушин
   Ну, Бог с тобой! Прощай!
   А матери скажи, чтоб ожидала,
   Что свата я хорошего найду,
   Лопухина, боярина.

    Наталья

    (смеясь)
   Неужто?

    Клушин
   Ну, вот и все. Прощай покуда!

    Наталья
   С Богом.

    Клушин уходит. Входит Татьяна.
   ЯВЛЕНИЕ ДЕВЯТОЕ

    Татьяна и Наталья.

    Татьяна
   Натальюшка! Беда! Бежать скорее,
   С добра ума к боярину с поклоном!
   Не опоздать бы; забежит вперед
   Подьячишка, наделает хлопот.


    (Уходит.)

   ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ
   
   ЛИЦА:
   
   Артемон Сергеевич Матвеев, окольничий.
   Абрам Никитич Лопухин, царицын дворецкий.
   Иоган Готфрид Грегори, аптекарь.
   Юрий Михайлов.
   Яков Кочетов.
   Клушин.
   1-й, 2-й и 3-й ученики Грегори, комедианты.
   Несколько комедиантов, два сторожа — без речей.
   
   Лица в интермедии:
   Цыган, Кочетов.
   Лекарь.
   Слуга его.
   

    Палата в государевом дворце, над аптекой. В ней три двери: с правой стороны, в заднем углу, входная; с левой, тоже в заднем углу, в другую палату; в глубине — в комнату, назначенную для комедиантов. Посреди палаты невысокие подмостки, в виде четырехугольной площадки; сход с подмостков сзади к средней двери. Близ боковых стен скамьи. К задней стене, по обеим сторонам двери, приставлено несколько небольших рам перспективного письма, то есть декораций.
   ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕ

    Несколько учеников-комедиантов: одни стоят кучками, другие ходят с тетрадями в руках и читают про себя. У входной двери два сторожа. Входят Юрий Михайлов и Яков Кочетов.
   

    Юрий

    (сторожам)
   
   Смотреть за ним! Блюдите хорошенько!


    (Якову, который садится на скамью и опускает голову на руку.)

   А если ты вдругорядь имешь бегать
   И своего безделья не отстанешь,
   Сидеть тебе в палате на цепи.

    1-й комедиант
   Проведает боярин, на орехи
   Достанется.

    2-й комедиант
   За первую провинность
   Нигде не бьют.

    3-й комедиант
   Помилуют небось!

    Юрий
   Не шутки ведь! По царскому указу
   Комедию Есфирь готовим наспех,
   Стараемся, из кожи лезем вон,
   Чтоб угодить царю, лишь ты, паршивик,
   Мешаешь всем.

    Яков
   И убегу опять.

    Юрий
   Чего и ждать от дурака! Поучат,
   Разок-другой отдуют батожьем,
   Прибавится ума в тебе.

    Яков

    (сердито)

   Не знаю,
   Не пробовал.

    Юрий
   Отведаешь, узнаешь.

    1-й комедиант
   И что тебе неймется! Наша служба
   Веселая, работы нет большой.

    Яков
   Отца боюсь.

    Юрий
   Ну, вот велика птица!
   Проведает боярин Артемон
   Сергеевич, что из его приказа
   Подьячишка, в поруху воли царской,
   От дела прочь сынишка отбивает,
   Задаст ему.


    (Уходит в другую комнату.)


    Яков
   Когда еще задаст,
   А я за все про все, и здесь, и дома,
   Побоев жди! Хоть в петлю полезай!

    2-й комедиант
   Житье твое нельзя хвалить.

    Яков
   Мое-то?
   Мое житье, что встал, то за вытье.
   Протер глаза, взглянул на солнце красно
   И взвыл, как волк на месяц.


    (Плачет.)


    2-й комедиант
   Полно плакать!

    Несколько комедиантов
   Не стыдно ль? У!!

    Яков
   Толкуйте! Вам живется
   Сполагоря, и отдых есть, и радость
   На праздничных гулянках, в песне звонкой,
   В ребяческих забавах и во всем,
   Чем жизнь робят красна; а мне веселье
   Заказано.

    2-й комедиант
   Слезами не поможешь;
   Что плачь, что нет — все то же будет! Лучше
   Махни рукой, да покажи нам в лицах
   Бытье-житье домашнее!

    Яков

    (сердито отталкивая его)

   Отдайся!

    1-й комедиант
   Оставь его! Зачем мешаешь парню?
   Ты видишь, он за дело принялся;
   Пущай сидит да воет на досуге.

    3-й комедиант
   Потешь-ка, брат, приятелей!

    Яков
   Отстаньте!

    1-й комедиант
   Да ну его! Не хочет — и не надо.

    3-й комедиант
   А знатно ты рассказывал, бывало,
   Животики со смеху надорвешь.
   "Сидит отец, а ты стоишь".

    Яков
   Пристали,
   Как банный лист, от вас не отвязаться.
   Ну. вот: сидит отец в очках, читает,
   А я стою поодаль, и, на грех,
   Смутил меня лукавый, рассмеялся.
   Отец очки снимает полегоньку.
   "Чему ты рад, дурак? Аль что украл?
   Не знаешь ты, что мы в грехах родились
   И казниться должны, а не смеяться?
   Не знаешь ты, так я тебе внушу.
   Достань-ка там на гвоздике двухвостку!
   Уныние пристойно отрочати,
   Уныние, а не дурацкий смех,
   Уныние, уныние..." И лупит
   От плеч до пят, как Сидорову козу,
   Без устали, пока не надоест.
   И взмолишься, причитыванья вспомнишь,
   И чешешься потом да унываешь,
   Неведомо чему.

    1-й комедиант
   Яган Готфридыч.

    Входят Грегори и Юрий Михайлов.
   ЯВЛЕНИЕ ВТОРОЕ

    Грегори, Юрий, Яков и ученики.

    Грегори


    (Якову)

   Ты для чего убЕгал, Якоб Кочет?
   Нехорошо. Ты думал, dummer Junge [1],
   Что грех тут есть? Не думай так! Не надо.
   У нас и Бог один, и грех один.
   Я пастор сам, такой, как поп у русских;
   Что я греху учу, сказать лишь может
   Кто не учен, совсем не штудирОван.
   И глупость есть невинные забавы
   Грехом считать. Теперь тебя прощаю;
   А будешь, мой голубчик, уходить,
   Тогда себе достанешь... Что достанешь —
   Узнаешь сам. Не будет хорошо.


    (Отходит.)


    Яков

    (про себя)

   Толкуй себе: не грех. Тебе уж кстати
   В аду кипеть, а мне так нет охоты.

    Комедианты смеются.

    Грегори
   Ну, вы! Пошел, готовься начинать.

    Комедианты уходят. Входят Матвеев и Лопухин.
   
   ЯВЛЕНИЕ ТРЕТЬЕ

    Матвеев, Лопухин, Грегори и Юрий Михайлов.

    Грегори

    (с низкими поклонами)

   Das ist sehr schoen, dass Sie gekommen sind [2].

    Матвеев
   Здоров ли ты, Яган Готфридыч?

    Грегори
   Очень
   Благодарю за милость, понемножку,
   И так, и сяк, Herr Лопухин!


    (Кланяется Лопухину.)


    Лопухин
   Здорово!
   Ну, что твои робята?

    Грегори
   Потихоньку,
   Не торопясь, идем подальше.

    Матвеев
   Дело!
   А много ль их?

    Грегори
   Тридесять человек.

    Матвеев
   И дельные робята есть?

    Грегори
   Немножко.

    Матвеев
   А Кочетов? Мне Юрий говорил,
   Что больно он к немецкому языку
   Старателен и шел к тебе в науку
   Охотой сам. Да годен ли парнишка
   На что-нибудь?

    Грегори
   Талант большой имеет.

    Матвеев
   Чему горазд?

    Грегори
   Такой смешной.

    Матвеев
   Покажешь
   Сегодня нам?

    Грегори
   О да! Сегодня будем
   Показывать смешную штуку. Начал
   Готовить их для interludium [3].
   Что делать, Негг окольничий, покуда
   Своих смешных мы не имеем штук,
   Из Киева достали. Без смешного
   Никак нельзя, мой господин; наскучит
   Материя одна без перемены.
   Да только жаль, что нет свое; а надо
   Свое писать смешное.

    Лопухин
   Нам смешного
   Не занимать; и своего напишем,
   Лишь волю дай. Гляди да слушай только,
   С три короба насыплешь. Что другое,
   Уж не взыщи, не вдруг у нас найдется,
   А за смешным недалеко ходить.
   Идя сюда, подьячего я встретил,
   Как водится, для радости царевой,
   Изрядно пьян. С великим челобитьем,
   Как сноп, упал; да, прах его возьми,
   Перепугал. Как что его скосило
   У самых ног моих. Как боров пегий,
   Валяется, являет о бесчестье.
   Послушал бы, о чем он просит.

    Матвеев
   Что же,
   Послушаем, вели позвать.

    Лопухин

    (сторожу)

   Эй, малый!
   Шатается тут некакий подьячий
   Из мастерской царицыной палаты,
   Так приведи сюда!

    Сторож уходит.

    Матвеев

    (Грегори)

   А скоро ль будет
   Комидия "Есфирь" готова?

    Грегори
   Скоро,
   Мой господин.

    Матвеев
   Для матушки царицы
   Библейская Есфирь по сердцу будет.

    Грегори
   О да, mein Herr, я понимаю. Можно
   Показывать сегодня вам немного
   Комидию "Есфирь", а только прежде
   Proludium [4] покажем небольшое.

    Матвеев
   Какое же?

    Юрий

    (с низким поклоном)

   Цыган и лекарь.

    Матвеев
   Ладно.


    (Отводит Лопухина в сторону.)

   Комидию для чести государской
   Иметь давно пора, и речи нет.
   Недаром же у прочих государей
   При всех дворах она заведена.
   Что можно взять, возьмем у иноземцев.
   Чего нельзя — покуда подождем.
   Абрам Никитич! Как ты полагаешь,
   Для царской ли забавы лишь годна
   Комидия? Для русского народа,
   Для всех чинов и званий — от посадских
   До нас, бояр, — немало пользы в ней.
   Не стыд ли нам, не грех ли потешаться
   Калечеством, убожеством людским!
   На дураков смеемся; эко диво,
   Что глуп дурак! А разве то умнее:
   Сберем шутов, сведем их в кучу, дразним,
   Как диких псов, пока не раздерутся,
   И тешимся руганьем срамословным
   И дракою кровавой. То ль забавы
   Бояр, думцов, правителей земли?
   А наших жен, боярынь, пированья?
   Глядеть-то срам! От сытного обеда,
   От полных чар медов стоялых встанут
   Алёхоньки, как маковы цветочки,
   По лавочкам усядутся рядком,
   Велят впустить шутих, бабенок скверных,
   И тешатся бесстыжим их плясаньем,
   С вихляньем спин и песнями срамными.
   И чем срамней, тем лучше, тем угодней
   Боярыням. И сами бы пошли,
   Да совестно, а плечи так и ходят,
   И каблуки стучат, и громкий хохот
   Дебелые колышет телеса.
   А дочери, на те потехи глядя,
   С младенчества девичий стыд теряют,
   И с бабами и девками сенными
   Без матери изрядно стерю пляшут.
   Пора сменить шутов, шутих и дур,
   Неистовства на действа комидийны.
   Подьячего винят за пьянство; разве
   Без чарки он, без хмельного питья
   Найдет себе веселье? Вековечным
   Обычаем указаны ему:
   По праздникам попойки круговые
   С задорными речами, с бранью, с боем
   И на три дня тяжелое похмелье.
   За что ж винить его! Иных приятств,
   Иных бесед, речей и обиходов
   Не знает он. А покажи ему
   Комидию, где хитрым измышленьем
   И мудростью представлены, как въявь,
   Царей, вельмож, великих полководцев,
   Философов дела и обхожденья;
   И дум, и чувств изведав благородство,
   Весельем он бесчинства не почтет.
   Простой народ, коль верить иноземцам,
   В комидии не действо, правду видит,
   Живую явь: иного похваляет,
   Других корит и, если не унять,
   Готов и сам вмешаться в действо. Хочешь
   Испробовать? Подьячему прикажем
   Остаться здесь, на действо поглядеть.

    Лопухин
   Ну, что ж, изволь! А зашумит, так можно
   И в шею гнать, боярин не велик.

    Входит Клушин.
   ЯВЛЕНИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

    Матвеев, Лопухин, Грегори, Юрий и Клушин.

    Лопухин

    (Клушину)

   Поди сюда, и снова без утайки
   Рассказывай поряду, кто и как,
   И чем тебя обидел.

    Клушин
   Государь,
   Абрам Никитич, милости боярской
   Прошу твоей.

    Лопухин
   Проси.

    Клушин
   Сиротским делом
   Обижен я и, государь, являю
   Перед тобой обиду.

    Лопухин
   На кого?

    Клушин
   На Якова Матвеева, палаты
   Царицыной закройщика.

    Лопухин
   А чем же
   Обидел он тебя?

    Клушин
   Сидел в палате
   Сегодня я на месте, где садятся
   Подьячие, а он, Матвеев Яков,
   За поставцом сидел, где платье шьют,
   И молвил мне: "Хорош бы ты подьячий;
   Зачем-де пишешь, высуня язык?
   Зайти тебе с затылка да ударить,
   И ты себе язык откусишь". В том
   И жалоба моя, и челобитье.

    Лопухин
   И лаял ты его, я чаю.

    Клушин
   Лаял
   Неистово. Ужли ж стерпеть?

    Матвеев
   Обида
   Не малая.

    Лопухин
   Уж это ль не обида!
   Какой еще! И как ты перенес?
   Диковина, Василий.

    Клушин
   Государь,
   Абрам Никитич, смилуйся, пожалуй!

    Лопухин
   Еще чего не скажешь ли?

    Клушин
   Боярин,
   Вдовею я без мала пять годов;
   Греха боюсь, от скуки упиваюсь.

    Лопухин
   А мне-то что? Женись!

    Клушин
   Не раз сбирался —
   Никто нейдет.

    Лопухин
   Уж я не виноват;
   Недобрую себе ты нажил славу
   Между невест.

    Клушин
   Твое велико слово:
   Посватаешь, пойдут. В твоем приказе
   Невеста есть, из мастериц, золотных.

    Лопухин
   Посватаю, женю тебя, Василий!
   Останься здесь, дождись меня в палате;
   Смотри туда!


    (Указывая на подмостки.)

   Гляди смирненько в оба!
   Не прогляди смотри! А что увидишь,
   Не сказывай!

    Грегори
   Начать могу?

    Матвеев
   Хозяин
   Не я, а ты в палате.

    Грегори

    (в дверь комедиантам)

   Начинаем.

    Юрий Михайлов и несколько комедиантов ставят и укрепляют на заднем краю площадки раму, на которой написан домик. Рама ставится несколько отступя от краю, чтобы сзади ее оставался проход, а так как рама уже площадки, то и по обеим ее сторонам остаются небольшие из-за нее проходы. Перед рамой ставят скамью. Юрий Михайлов остается на площадке с тетрадью в руках. Матвеев и Лопухин садятся на скамью с левой стороны. Грегори сажает Клушина на скамью с правой стороны; тот упирается, он сажает его за плечи насильно и садится с ним рядом.

    Юрий

    (на площадке)

   Ciganus exit [5]. Яшка, выходи!

    Уходит за раму, с другой стороны выходит Яков Кочетов, одетый цыганом.
   ЯВЛЕНИЕ ПЯТОЕ

    Матвеев, Лопухин, Грегори и Клушин.

    Proludium (на площадке). Цыган, потом лекарь и слуга.

    Цыган

    (печально)

   Чахбей, чахбей!

    Клушин

    (хохочет)

   Охо, гого!

    Грегори

    (Клушину)

   Молчи!

    Цыган
   Чахбей, чахбей!
   Когда ж люди видали,
   Чтоб цыгане с голоду пропадали!
   А уж я ныне того дождался,
   До самого нельзя — вплоть домотался.
   Такая, право, забота:
   Работать не берет охота,
   А бродишь день до вечера,
   И украсть тебе нигде нечего.
   Нашла на меня напасть,
   Приходит с голоду пропасть,
   И стал я без хлеба в тоске,
   Как без воды рыба на песке.
   Да что ж я сдуру стою да плачу,
   Лягу-ка я спать наудачу!
   Уж либо голод переспится,
   Либо что съестное приснится.


    (Ложится на лавку.)


    Клушин
   Ну, как не так! Приснится, дожидайся!
   Ложись, ложись!

    Грегори
   Не надо говорить.
   Молчи, гляди и слушай!

    Клушин
   Замолчу.

    Цыган видит во сне сало, ловит его зубами, понемногу приподнимаясь, и просыпается.

    Цыган
   Вот кой-что и хорошенькое приснилось,
   Около губ ветчинное сало билось.
   Я было за ним потянулся,
   Да так ни с чем и проснулся.
   Лягу на счастье сначала,
   Не увижу ли опять сала
   А увижу, так хвачу зубами,
   Что твой кузнец клещами.


    (Ложится опять. Клушин хохочет. Грегори зажимает ему рот. Цыган опять видит сало и тянется за ним.)

   Ну-ка, еще, ну-ка, еще поближе,
   Опустись маленько пониже!

    Вскакивает, ловит руками и бежит за раму. С другой стороны выходят лекарь и слуга с ящиком медикаментов. Цыган, не поймав сала, возвращается печальный.

    Цыган
   Распропащая голова моя!

    Лекарь
   Doles? [6]

    Цыган
   Да кака тут лиха болись?
   Не ел, никак, две недели,
   От того все черевья помлели.

    Лекарь
   Varia sunt mi medicamenta ad manus [7].

    Цыган
   Знаю, что ты обманешь;
   Да уж ты поверь мне, цыгану,
   Мало стало проку от обману.
   Знать, что обман плохо помогает,
   Коли цыган с голоду пропадает.
   Мне бы теперь кусок сала,
   Вся бы моя боль в животе отстала.

    Лекарь
   О, quam pulsus est gravis! [8]

    Цыган
   Что ты меня давишь!
   Вот чудак, щупает да в сторону плюет,
   А что цыган голоден, того не чует.

    Лекарь
   Hic medicamenta [9].


    (Показывает лекарство.)


    Цыган
   Да не пойдет это в губы.

    Слуга
   Говорит, что болят у него зубы.

    Лекарь
   Ubi dolor? [10]

    Слуга

    (на ухо громко)

   Болят у него денте! [11]

    Лекарь
   Ubi sunt instrumenta? [12]

    Слуга

    (цыгану)

   Сядь-ка, брат, благо все готово.

    Цыган
   Вот мне любезное слово.
   Теперь-то я обеда дождался,
   Слава богу, добрый человек попался.
   Надо мне поплотней усесться,
   Чтоб за все голодные дни отъесться.
   Привалило счастье цыгану.


    (Садится.)


    Слуга
   Господин лекарь, принимайся! а я держать стану.

    Цыган
   Зачем держать? Стол подставьте,
   Да печеное порося поставьте,
   Да глядите издали, коли не видали,
   Как люди поросят с костями едали.

    Слуга
   Болтай еще! Порося ему дать!


    (Берет цыгана за голову сзади.)


    Цыган
   Аль ты меня хочешь, что кобылу, взнуздать?

    Лекарь

    (раскрывая рот цыгану)

   Quam dentes sunt lati! [13]

    Цыган
   Да что вы, черти прокляти!

    Лекарь

    (вырывая зуб)

   Ессе habes! [14]

    Цыган

    (вырвавшись, воет)
   Ай, ай, ай-ай.
   Батюшки мои!

    Клушин

    (привстает)
   Ой, смёртушка! Ой, смерть моя приходит!

    Грегори

    (берет его за плечи)

   Сиди, сиди, молчи!

    Клушин
   Да мочи нет.

    Лопухин
   Заткните рот ему тряпицей старой!

    Клушин
   Ой, замолчу! Ой, смерть! Ой, замолчу!

    Слуга

    (цыгану)

   Присядь-ка, мы еще дернем.

    Цыган
   Да и так вытянули зуб с корнем.
   Я думал, он от голоду полечит,
   А он меня же калечит.
   Знать, ума у тебя много,
   Вздумал ты, жид тонконогой,
   Коли зубов не станет,
   Так и голод от человека отстанет.
   От таких чертей лекарей
   Бежать было цыгану поскорей.

    Слуга
   Беги, благо ты парень вострый,
   А то вытащит тебе зубы вдосталь.

    Цыган убегает.

    Лекарь
   Деньги где? Деньги заплати-ка!

    Слуга
   Попробуй цыгана догони-ка!

    Лекарь

    (бьет слугу)

   Так вот тебе! Вот тебе! Получай!
   Без денег больного не отпускай!

    Слуга
   Ох! Много мне от тебя передачи!
   Нечего делать, давать тебе сдачи.
   По-русски вот как! Отведай мою закуску.
   У меня и черту не бывает спуску.


    (Берет немца поперек, бросает на землю и бьет палкой.)


    Лекарь
   Heu, heu!

    Слуга

    (бьет палкой)

   Вот тебе гей! лекаришка!
   Некрещеный лоб, паршивый паричишко!

    Клушин
   Валяй его! Валяй! Вот так! Прибавь!
   Прибавь еще!

    Грегори
   Сиди!

    Клушин
   Пусти-ка, немец.
   Постой-ка, я пойду ему прибавлю.


    (Лезет на подмостки.)


    Лопухин
   Гоните вон его! Гоните в шею!

    Сторожа выталкивают Клушина.

    Матвеев

    (Грегори)

   Изрядно, брат! Зело потешно видеть
   Робят твоих.

    Лопухин
   Смешить горазды!

    Грегори
   Очень
   Благодарю.

    Матвеев
   Теперь Есфирь?

    Грегори
   Сейчас.
   Пожалуйте, войдите здесь в палату!
   В минуту все у нас готово будет.

    Провожает Матвеева и Лопухина в соседнюю комнату. Комедианты и сторожа прибирают на сцене; выходит Яков Кочетов, переодевшись в свое платье.
   ЯВЛЕНИЕ ШЕСТОЕ

    Яков, комедианты и сторожа.

    Яков
   С добра ума убраться поскорее!
   Потешно им, а мне веселья мало.
   Смеются все, а у меня мурашки
   По коже-то от пяток до затылка,
   И волосы вздымает дыбом, словно
   С загривка-то кто чешет. Убегу.
   Отбегаюсь, хоть на цепь посадите,
   Хоть режь меня. Парнишка молодой,
   Душонка-то изныла. Мне ли тешить,
   Ломать себя, чужую образину,
   Цыганскую, жидовскую, чудскую,
   Напяливать на облик православный,
   Веселым быть и веселить других,
   Когда в глазах зияет ад кромешный,
   Над головой отцовское проклятье!
   Кому Есфирь, а мне душа нужна.
   Греха боюсь, уйду. Прощайте, братцы!


    (Убегает.)


    Комедианты
   Ушел, ушел! Держите!

    Сторожа подходят к двери. На шум выходят Матвеев, Лопухин, Грегори, Юрий Михайлов и остальные комедианты.
   ЯВЛЕНИЕ СЕДЬМОЕ

    Матвеев, Лопухин, Грегори, Юрий Михайлов, комедианты и сторожа.

    Сторожа

    (у двери)

   Не догонишь.
   Держи его! Как вихорь полетел.

    Юрий

    (толкая сторожа)

   Ловить его! Ловить его бегите!

    Грегори
   Что делать нам, mein Gott? [15] Никак не можно
   Показывать Есфирь.

    Матвеев
   О чем тревога,
   И кто ушел?

    Юрий
   Да Кочетов Яшутко.
   Не в первый раз ему. Отца боится,
   И бегает от дела.

    Матвеев
   Разве мимо
   Отцовского согласья Яков взят?

    Юрий
   Охотился, и взяли, государь.
   Его печаль отца спросить, не наша.
   Уж больно лют старик, ему забота
   Лишь бражничать да сына теребить,
   Как ястребу курчонка. Батогами
   Пугнуть бы их обоих — то ли дело!
   И Якову наука, и отец
   Помягче б стал.

    Матвеев
   В уме ли ты! Иль мало
   Ругают нас бояре, так и ловят
   Поймать у нас хоть малую оплошку,
   Царю донесть и делу помешать.

    Грегори
   Без Якоба не можно и не будет
   Комидия готова.

    Матвеев
   Постарайся!

    Грегори
   Один ушел, другой и все уйдут,
   И я уйду.

    Матвеев
   А ты сердит, я вижу.
   Взамен его возьми другого!

    Грегори
   Разве
   Талент башмак, что можно их менять,
   Один долой, другой надел?

    Матвеев
   Ну, как же
   Помочь беде? Помехи, вижу, много
   Со всех сторон: кто с умыслом, кто спросту
   Мутит народ, по всей Москве разносит,
   Что будто мы готовим государю
   Бесовскую потеху. Не уймешь
   Народную молву, пока не скажешь
   С Постельного крыльца, что действо будет
   Из Библии, Есфирь.


    (Отводит Лопухина в сторону.)

   Да не нажить бы
   Себе беду другую, горше первой!
   Указывать на Мордохея будут,
   Отыскивать Амана меж собой.


    (Юрию.)

   Парнишка ты сведи к отцу, скажи:
   Не надо, мол, не плачьте, пошутили.

    Грегори
   Нельзя, никак не можно мне без Якоб.
   Другого нет, и нет, и негде брать...

    Матвеев
   Ну, как же быть, не знаю, право. Палкой
   Медведей лишь к плясанью понуждают,
   Людей нельзя.

    Юрий
   Дозволишь молвить слово?

    Матвеев
   Ну, молви, что ль, скорее!

    Юрий
   Государь,
   Затеяно, так надо кончить дело;
   Берясь за гуж, не говори: не дюж.
   Ужли ж теперь, людей бездельных ради,
   Ломать, бросать иль портить початое?
   Ужли отстать от Якова? Да я
   Возьмусь тебе, что Кочетов Кирило
   И сам придет, и сына приведет
   В палату к нам.

    Матвеев
   Схлопочешь, рубль за мною.

    Юрий
   Рублем на рубль ответить мне немочно,
   А голову кладу свою в поруки,
   Что Кочетов-старик придет просить
   И кланяться, чтоб только взяли сына.

    Матвеев
   Ну вот, не плачь, Яган.


    (Взглянув на часы, Лопухину.)

   Приспело время,
   Пора идти к царю на званый пир.

    Уходят, все с низкими поклонами их провожают.
   ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ
   ЛИЦА:
   
   Кирилл Кочетов.
   Анисья.
   Яков.
   Клушин.
   Татьяна.
   Наталья.
   Юрий Михайлов.
   Слуга Кочетова — без речей.

    Чистая изба в доме Кочетова. Посередине входная дверь; налево, у печки, дверь за перегородку, у двери поставец; направо под окнами лавка, у лавки стол, на котором большие и малые книги.
   ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕ

    Анисья и Татьяна входят.

    Анисья
   Пожалуй-ка! Тебя Господь несет,
   А я гляжу в окно да не узнаю:
   Как словно ты, — опять же то мекаю,
   Что виделись сейчас, зачем-де ей!
   Ну, милости прошу.

    Татьяна
   Такое дело
   Приспелося; без нужды б не пошла.

    Анисья
   Само собой. За делом иль без дела,
   А все же я радехонька.

    Татьяна
   С Кириллом
   Панкратьичем повздорили за роспись
   Маленько мы.

    Анисья
   До брани не дошло?

    Татьяна
   А долго ли!

    Анисья
   Да диво ль побраниться,
   Лиха беда заспорить.

    Татьяна
   Не святые,
   На всякий час не опасешься.

    Анисья
   Нам бы
   И спорить-то не для чего. Конечно,
   Ведется так: нельзя не торговаться.
   Ну, муж глава, при нем и я по нем;
   А я тебе перечить бы не стала.
   Для матери дитя всего больнее;
   Тебе печаль Наташу замуж выдать,
   Моя — сынка женить. Хоть поглядели б
   На их житье. И радость-то одна
   На старости: внучат скорей понянчить,
   Коль Бог пошлет.

    Татьяна
   Я, так и быть, прибавлю
   Тафтяную сорочку, рудо-желту.
   Да вошвы есть на летник, по атласу
   Червчатому шелки и серебро.
   Совсем было про них забыла — стала
   В коробьях рыть, нашла, так что таить.

    Анисья
   Скупенька ты, а вот и расступилась
   Для дочери. Да что и говорить:
   Затеяли, так надо кончить дело.
   Убытка нет тебе: такого зятя
   С огнем ищи, так не найдешь, поверь.
   Не матери б хвалить.

    Татьяна
   И не хвалила б.
   У нас глаза не слепы — парня видим.
   Дурным его не назовешь, из роду
   Не выкинешь; а поискать приняться,
   Так есть и лучше на Москве; не клином
   Сошлась она. Да вот беда какая:
   Искать-то мне не время; тороплюся,
   Приходится сбывать Наталью с рук,
   Послушай-ка! На Кисловке, бок о бок,
   Сосед у нас, из нашего приказа
   Подьячишка, — да, Господи прости!
   Такой-то пес постылый! Наберется
   Угару-то хмельного, колобродит
   По всем дворам; а чаще всех ко мне.
   И потчую, нельзя. По разговорам,
   Как вижу я, присвататься он хочет.

    Анисья
   Не Клушин ли?

    Татьяна
   Ну, он. А разве знаешь?

    Анисья
   Кумой зовет — крестили вместе. Ходит
   Частенько к нам и пить, и похмеляться.
   Докучлив так-то часом, что не знаешь,
   И выжить как. Чего ж его бояться?
   Не отдавай! Не кто тебя неволит,
   Не оторвет с руками.

    Татьяна
   Оторвет;
   Сильна рука у плута. Подслужился
   Боярину Лопухину и нашим
   Боярыням верховым, казначеям.
   Боярское для нас велико слово,
   Велят отдать, не станешь спорить, выдашь
   За пьяницу.

    Анисья
   Ахти! Беда какая!

    Татьяна
   Ну, сватьюшка, еще ли ты не видишь
   Любви моей? Другая набиваться
   Стыдилась бы, а я вас упреждаю:
   Не мешкайте!

    Анисья
   Чего же дожидаться!
   Хоть завтра же! Спасибо, что сказала.
   Проснется муж, поговорим да с Богом,
   Благословясь, и по рукам ударим.
   А там, честным пирком... Уж так-то рада,
   И слов тебе не вдруг найду... Ну, сватья,
   В светелочку ко мне! На всей прохладе
   Медку испить пожалуй, за любовь.

    Уходят. Из боковой двери, спросонков после полуденного сна, выходит Кочетов, отворяет поставец, достает сулейку и чарку и, оглядываясь, наливает.
   ЯВЛЕНИЕ ВТОРОЕ


    Кочетов один.

    Кочетов

    (со вздохом)

   Единую. Жена не увидала б,
   Храни Господь! Хоть в доме я глава,
   А все-таки...

    (Пьет.)

   Закусочки пошарить.


    (Закусывает.)

   А все-таки блюдуся шуму. Звонок,
   Пронзителен их голос бабий.


    (Откашливаясь.)
   
   Знатно!
   Винца испить любезно скуки ради;
   Да только жаль, что чарочка мала,
   И потому вторично.


    (Пьет.)

   Вот и полно.


    (Ставит сулейку на место, закрывает поставец и садится к столу.)

   Теперь начну прохладно насыщаться
   Премудростью чужой.


    (Раскрывает рукопись Домостроя, лежащую на столе.)

   Где ни откроешь,
   Словесный мед и пища для души.


    (Надевает очки и читает.)

   "А дети аще небрегомы будут,
   В ненаказании отцов живя,
   Что согрешат иль злое что содеют, —
   Отцам и матерям от Бога грех,
   А от людей укор и поношенье,
   В дому тщета, и скорби, и убыток,
   А от судей соромота, продажа".
   Премудрые слова отца Сильвестра!
   А далее читаем: "Како дети
   Спасати страхом". "Не ослабевай,
   Бия младенца! Аще бо жезлом
   Биешь его, на здравие бывает,
   Казни измлада сына своего
   И ребра сокрушай, покуда мал;
   А вырастет — не дастся". Это правда.
   Великий был мудрец отец Сильвестр!
   Для сына я не пожалел жезла,
   И вырастил стыдливее девицы:
   Как рыба, нем пред старшим пребывает,
   Родителя приказы принимает
   В молчании, с поклоном исполняет.
   На праздничных пирушках у родных,
   Склоня главу, сидит, а очи долу
   Опущены имеет. Глумотворства,
   Веселия бежит. А наипаче
   Учил его блюстися скоморохов,
   Гудельников, сопельников, глумцов
   И песен их бесовских; грех тягчайший
   Сие бо есть. Могу хвалиться смело
   Перед людьми, что Яков мой не знает
   Мирских забав и всяческих соблазнов.

    Входит Клушин.
   ЯВЛЕНИЕ ТРЕТЬЕ


    Кочетов и Клушин.


    Клушин
   Хозяину и дому благодать
   И мир!

    Кочетов

    (снимая очки)

   Добро пожаловать, приятель
   Особенный, Василий Фалалеич!
   Присядь!

    Клушин
   Сажусь. Хозяйка поздорову ль,
   Кума моя, Анисья Патрикевна?

    Кочетов
   Старуха-то? Старуха ничего,
   Кой-как плетется.

    Клушин
   Яков понавык ли
   Писанию приказному?

    Кочетов
   Под страхом
   Родительским помалу навыкает.
   Обучится, не вдруг же.

    Клушин
   Ну, и ладно.
   Все слава Богу, значит?

    Кочетов
   Слава Богу!

    Клушин
   Ну, и восхвалим Бога!

    Кочетов
   И восхвалим
   За милости его.

    Клушин
   Ему во славу
   Даров его употребим посильно
   От лозного плода.

    Кочетов
   Да негде взять-то.
   Подьячему вкушать не подобает
   От гроздия. Копейки трудовые
   В моей мошне дырявой шевелятся,
   А не рубли, и нам о фряжских винах
   И греческих и думать непригоже.
   Простое есть.

    Клушин
   Приказывай!

    Кочетов
   Поспеешь!
   Приятелю душевно рад; понеже
   Скудаюся давно беседой умной.
   По-дружески прошу тебя, Василий,
   Поговорим с тобой, покуда трезвы.
   Диковина ль напиться! Мы успеем
   Осатанеть. Не прочь и я от чарки,
   Лишь не люблю безумного веселья.
   Беседовать прохладно я желаю,
   От разума и от писаний книжных,
   О том, о сем, о суете житейской.
   Вопросами друг друга испытуя,
   Паришь умом над сей земной юдолью,
   Красноглаголиво, преизощренно,
   Витийственно свои слагаешь речи,
   И мнишься быти новый Златоуст.
   Люблю словес извитие и жажду
   Его душой. Подьяческих пирушек
   Не жалую; в них брань да уреканье,
   Да пьяный шум, воистину бесовский.
   Не мерзость ли, когда они вприсядку
   Пускаются по целому десятку!

    Клушин
   А я хмельной умнее.

    Кочетов
   Друг Василий,
   Не похвались! Ума-то не теряешь,
   Воистину; да на руку-то скор
   И дерзостен бываешь в разговоре, —
   Частехонько за бороду чужую
   Имаешься, как за свою, без спроса
   Иль, сохрани Господь, чем ни попало
   По лысине огреешь.

    Клушин
   В этом грешен.
   Нечто, начнем. Рассыпать разговор
   И я не прочь.

    Кочетов
   Вот мы заговорили,
   Что милостив Господь до нас. Вопрос:
   А милостей достойны ль мы Господних?

    Клушин
   Ответ: никак.

    Кочетов
   А почему? вопрос.

    Клушин
   Ответ: зане греха и всякой скверны
   Содетели; живем скотоподобно
   И пьянственно; а грех лихоиманья,
   Грабительства, прижимки, волокиты
   И всякого томленья православных
   Первейший в нас; и мы ничем не лучше
   Разбойников, сидящих по оврагам,
   В темных лесах, под ветхими мостами.

    Кочетов
   Разбойников?

    Клушин
   И татей полунощных...

    Кочетов
   Постой, постой! Я изловил тебя.
   Еще вопрос, и сам ты повинишься.
   Не первому ль новозаветный рай
   Разбойнику отверзся?

    Клушин
   Эко дело!
   И вправду так. Винюсь. Скажи, пожалуй,
   Из памяти ушло.

    Кочетов

    (со вздохом)

   Кому ж и помнить
   Разбойника спасенье, как не нам.
   Нашлось ему в раю местечко, будет
   И нам с тобой. В миру живем, приятель,
   Не согрешить нельзя — питаться надо,
   Кормить семью. Греха не убежишь,
   В грехе рожден. А наше лихоимство
   Велико ли? Обычная подачка
   От воевод.

    Клушин
   А те посадских грабят.

    Кочетов
   Такой черед от века предуставлен,
   А то бы как мирская-то копейка
   Из дальних стран России неоглядной,
   Из Галича, из Вологды иль Перми,
   До наших рук сиротских доходила!


    (У двери.)

   Жена, войди! Василий Фалалеич
   В гостях у нас.

    Входит Анисья.
   ЯВЛЕНИЕ ЧЕТВЕРТОЕ


    Кочетов, Клушка и Анисья.


    Анисья

    (целуясь с Клушиным)

   Ах, куманек любезный!
   Надумался, в кой-то веки. Легко ль,
   Кажись, уж год тебя я не видала;
   А Кисловка-то под боком у нас,
   Не за морем. Не грех бы толконугься
   Когда-нибудь куму проведать.

    Клушин
   Видишь,
   Дела у нас. Царица молодая
   Повеселей живет. Ее дворецкий,
   Абрам Никитич Лопухин, покою
   Не знает сам, да не дает и нам.
   Во всем дворце у всех теперь работы
   Прибавилось; то новых нянек, мамок
   Готовили, а вот теперь родины,
   Так некогда, не обессудь.

    Анисья
   Да полно
   Виниться-то! Я рада, что пришел.

    Кочетов
   Поди-ка ты да принеси...

    Анисья
   Уж знаю,
   Чем потчевать. Не яства же сахарны
   Поставить вам! И хлебом не корми,
   Да дай винца.

    Клушин
   Не то чтоб я любил,
   А, видишь ты, у государя радость,
   Так веселы и слуги. Погляди-ка!
   Пьяна Москва от мала до велика.
   Бояре пьют с почетом у царя,
   Промеж себя дворяне, духовенство
   И всякий чин придворный; а подьячий
   Где потчуют его. И всякий пьет,
   Где есть вино и где ему придется.
   В такие дни и пьется как-то ходко,
   Особенно за умною беседой
   С приятелем.

    Анисья
   Да что греха таить,
   Захочешь пить, так радости найдутся.
   Не первый год с тобой знакома, знаю
   Обычай твой: до чарочки охоч.

    Клушин
   И не запрусь, кума.

    Анисья
   Не в осужденье
   Слова мои. Пилось бы на здоровье!
   Хозяева таким гостям и рады
   Податливым; спесивый, право, хуже,
   Поклонами замучает. Всю спину
   Сведет тебе, не разогнешься после.
   А ты не ждешь поклонов, и спасибо.
   А, чай, тебе постами тяжело
   Без пенного? повадка-то неволит,
   А разрешенья нет. А кто привычен,
   Так, слышала, ой-ой непереносно
   Говенье-то.

    Клушин
   Ну, что уж! Умираю.

    Анисья
   А ведь грешишь, поди?

    Клушин
   Не потаюсь.
   Грешить грешу, да каюсь в окаянстве,
   По тысячам поклоны отбиваю
   Частехонько, все лестовки ошмыгал.

    Кочетов

    (жене)
   Да ты бы шла.

    Анисья
   Иду. Затолковалась.
   Сейчас велю подать. И у самой-то
   В гостях сидит знакомая старушка.
   Так у меня припасено. Сидите,
   Беседуйте! Я гостью провожу
   И к вам приду, присяду.


    (Уходит.)

   ЯВЛЕНИЕ ПЯТОЕ

    Кочетов, Клушин и потом слуга.

    Кочетов
   Друг любезный,
   Про новости, какие есть, скажи!

    Клушин
   И то хочу сказать тебе из свежих.

    Слуга вносит вино и закуску, ставит на стол и с поклоном уходит.

    Кочетов

    (наливая чарку)

   За здравие царя и государя
   И матушки царицы.


    (Пьет. Хочет закусывать.)


    Клушин

    (наливая по другой)

   Погоди!
   Пожди, постой! Тотчас же по другой
   За здравие царевича Петра,
   Новорожденного!

    Кочетов
   На многи лета!

    Пьют.

    Клушин
   И новости теперь. Вдову, Татьяну
   Макарьевну, из мастериц золотных,
   Знавал ли ты?

    Кочетов
   Ну, как ее не знать.

    Клушин
   И дочь ее, Наталью, знаешь?

    Кочетов
   Знаю.

    Клушин
   А деньги есть у них?

    Кочетов
   Еще ль не быть!
   Накоплено, и не прожить.

    Клушин
   Наталья
   На возрасте, и люди девку хвалят.
   Так вот тебе и новость: я сбираюсь
   Присвататься.

    Кочетов
   Недурно ты задумал,
   Да поздно, друг.

    Клушин
   Ничуть.

    Кочетов
   Поверь, что поздно.

    Клушин
   И старше есть, да женятся. Завистно
   Приданое. А сватовство ведется
   Не женихом, а сватом; плох жених,
   Да сват хорош, и ладно. Я Абрама
   Никитича посватать попросил.
   Я стар и вдов, а скажет только слово
   Боярское — и люб и молод буду.

    Кочетов
   Да поздно, друг. Ищи себе другую,
   Наталью нам оставь; сговорена
   За Якова.

    Клушин
   Я, чай, Василий Клушин —
   Не Яков твой. Его за человека
   Не всяк сочтет. Помеха не велика.
   В подружье быть ему на нашей свадьбе
   И то за честь великую.

    Кочетов
   За сына
   Горой вступлюсь. Не тронь его.

    Клушин
   Вступайся,
   Недороги вы оба.

    Кочетов
   Ты велик ли?

    Клушин
   Велик иль мал, а все ж не скоморох.

    Кочетов
   Уж врать так врать, Василий. Ври уж вдосталь!
   Когда его видал ты скоморохом?

    Клушин
   Сегодня, друг.

    Кочетов
   Кого же Яков тешил?

    Клушин
   Матвеева.

    Кочетов
   Не лги! У Артемона
   Сергеича холопы есть

    Клушин
   Холопы
   Холопами, и Якову есть место.

    Кочетов
   Да спьяну-то не только скоморохи,
   Покажутся тебе и черти.

    Клушин
   Ладно,
   Покажутся, так открещусь!

    Кочетов
   Василий,
   Не пустословь! Облай его, как хочешь,
   Грабителем казны, церковным татем,
   Убийцею, коль Бога не боишься,
   Коль бес в тебя засел; а скоморохом
   Не обзывай!

    Клушин
   Кричи себе, пожалуй,
   Не страшно мне ничуть.

    Кочетов
   Да где ж ты видел?
   Скажи, злодей!

    Клушин
   В аптекарской палате.
   Дворцовую аптеку знаешь?

    Кочетов
   Знаю.


    (С ужасом.)

   И там внизу потешная...

    Клушин

    (таинственно)

   Не то.
   Над царскою аптекой есть палата
   Просторная; с великим береженьем,
   Тихонько там, обычаем немецким,
   Подьяческих детей и иноземцев
   Немецкий поп потехе новой учит,
   Комидии.

    Кочетов
   Немецкий поп?

    Клушин
   Яган
   Готфридович, Григорьев.

    Кочетов
   Боже!
   Немецкий поп крещеных, православных
   Подьяческих детей потехе учит!

    Клушин
   Комидии.

    Кочетов
   О, Господи помилуй!

    Клушин
   Немецкая потеха мудрена,
   Не всякому под силу. Яков понял,
   На диво всем дался.

    Кочетов
   Да в чем она,
   Потеха-то немецкая?

    Клушин
   Примерно,
   Хоть Якова оденут чертом, лешим,
   И выпустят ломаться на потеху.

    Кочетов

    (хватаясь за голову)

   Ах, ужас, страсть!

    Клушин
   Ну, и крутись, как знаешь.

    Кочетов
   Не верю я лжецу. Уйди, исчезни!
   Убью тебя, клеветника!

    Клушин

    (испугавшись)

   Я, друже,
   Не виноват ни телом, ни душой,
   У Якова спроси, не отопрется.

    Кочетов
   Не вижу я, не помню ничего.
   О, Господи! Такое испытанье
   Тяжелое! Не пережить его.
   Тоска и стыд грызут меня. От сына
   На голову седую поношенье,
   Позор и срам. Змея в моей груди.
   Прискорбно мне! Душа горит. Покоя
   Не обрету вовек. Жена! Анисья!


    (Берет со стола Домострой.)

   Отец Сильвестр! Я прокляну его.


    (Садится и закрывает лицо руками.)

    Входят Анисья и Татьяна.
   ЯВЛЕНИЕ ШЕСТОЕ


    Кочетов, Клушин, Анисья и Татьяна.


    Анисья
   Ну, что у вас? Никак нельзя без крику!
   Лишь выпили, и зашумели.

    Кочетов
   Ох!
   Не спьяну я кричал.

    Анисья
   А мы с Татьяной
   Макарьевной и выпили, да тихо,
   Не ссоримся, и пьяны, да умны.
   Покончили дела, Кирилл Панкратьич.
   С чего завял? Не вешай головы!
   Сынка женю, Василий Фалалеич!
   От радости не чуя ног хожу,
   Вставай, отец, молиться Богу будем!

    Кочетов
   Сынка женить? А где сынок?

    Анисья
   Вернется.
   У дела, чай.

    Кочетов
   У дела? У какого?

    Анисья
   Приказного.

    Кочетов
   Ну, вот ему неволя
   В приказе быть, тянуть сызмала лямку
   Отцовскую. Сынок-то лучше службу
   Нашел себе.

    Анисья
   Какую ж?

    Кочетов
   Скоморошью!

    Анисья и Татьяна
   Ай-ай! Ахти, беда!

    Входит Юрий Михайлов, за ним Яков. Наталья прокрадывается за ними в угол.
   ЯВЛЕНИЕ СЕДЬМОЕ


    Кочетов, Клушин, Анисья, Татьяна, Юрий Михайлов, Яков и Наталья.


    Кочетов
   Его ли надо?
   Куда зашел, бесоугодник? С нами
   Не быть тебе, служитель сатанин!
   В покое сем иконы, и куренье
   От ладана возносится почасту.
   Молитвой я встречаю утро здесь,
   Молитвой день мятежный провожаю.
   Изыди вон! Изыди, окаянный!
   Тебе вольно везде бродить; не смей
   Вступать под кров родительский! На свете
   Простор велик глупцам и скоморохам,
   По смерти им одно готово место
   С диаволом. И буди про...

    Наталья

    (выбегает из угла)

   Постой!
   Молчи, старик! Не то своей рукою
   Замкну твой рот, нечистый, богохульный!
   Родительским проклятьем не шути!
   Легко тебе, у пьяной браги сидя,
   Над детищем безвинным потешать
   Хмельную блажь свою; а жить на свете


    (плача)

   Проклятому, подумай ты, легко ль?
   Так знай же ты! Неправое проклятье
   От грешных уст, до неба не дойдя,
   Воротится назад в уста и свяжет,
   Замкнет навек, и будешь нем.


    (Со слезами отходит.)


    Татьяна
   Наталья,
   Откуда ты взялась?

    Анисья

    (со слезами)

   Господь послал.
   А мы-то! Мы стоим...

    Юрий
   Кирилл Панкратьич,
   Не для того привел к тебе я сына,
   Прислал его боярин не затем.
   Возьми его! По царскому веленью
   В аптекарской палате обучают
   Подьяческих робят библейским действам,
   Готовятся с великим поспешеньем,
   Чтоб действовать перед царем "Есфирь"
   В недолгий срок. Радея государю
   И жалуя тебя не по заслугам,
   А ради лет преклонных, Артемон
   Сергеевич велел, чтоб Яков с теми
   Робятами учился вместе. Яков,
   Боясь греха и твоего проклятья,
   Противен стал и бегает от службы,
   Хвали его, а не брани, что волю
   Отцовскую поставил выше царской.
   Тебя ж, Кирилл, боярин похваляет:
   "Что нынче-де таких благочестивых
   Подьячих вряд сыскать, чтоб воле царской
   Перечили — повиноваться власти
   Грехом себе считали. Он-де знатно
   Вперед других задумал в рай попасть".

    Кочетов

    (женщинам)

   Уйдите-ка покуда! После кликнем.

    Анисья, Татьяна и Наталья уходят.
   ЯВЛЕНИЕ ВОСЬМОЕ

    Кочетов, Клушин, Юрий и Яков.

    Кочетов
   Почесть ли за посмех
   Слова его боярские?

    Юрий
   Не знаю.
   Клади в мешок, опосле разберешь,
   А я сказал боярину: мол, старый,
   Одумавшись, и сам придет просить,
   Чтоб Якова опять в ученье взяли.

    Кочетов
   Смеяться ты над старым молоденек
   И глуп еще.

    Юрий
   Я воли не снимаю
   С тебя, Кирилл Панкратьич; не снимай
   И ты с меня! Твори елико хощешь;
   А мне сказать никто не запретил.
   Прощай!

    Кочетов
   Постой! Какая же Есфирь!
   Когда робят чертями рядят?

    Юрий
   Кто же
   Сказал тебе?

    Кочетов
   Василий Фалалеич.


    (Сыну.)

   Вот я тебе ужо!

    Юрий
   За что, помилуй!
   Прости его!

    Кочетов
   Простить-то я прощу,
   А все же страх внушить.

    Юрий

    (Клушину)

   Ты что ж болтаешь!
   Каких чертей ты видел? Агасфера
   В величии, в парче и багрянице,
   Есфирь в слезах, Амана, Мордохея.

    Клушин
   Цыгана я лохматого...

    Юрий
   Свяжите
   Скорей его! Не ты ли к Агасферу
   На трон полез? Прибить хотел? И в шею
   Велел тебя погнать боярин.

    Клушин
   Только
   Не Агасфер, а лекарь из жидов...

    Юрий

    (перебивая)

   Постой, скажи! По шее били?

    Клушин
   Били.

    Юрий

    (Кочетову)

   Ну, вот тебе.


    (Клушину)

   Царя на троне видел?

    Клушин
   Да кто же мне глаза отвел?

    Юрий
   Не знаю.

    Клушин
   Во все глаза глядел, а не видал,
   Не немец ли глаза-то отводил?
   Все в бок меня толкал. Ни Агасфера,
   Ни трона я...

    Юрий
   Кому ты говоришь!
   Мы трезвые, а ты с утра затмился.
   Нет, вы его свяжите!

    Кочетов
   Ну, Василий,
   Запутался, шальная голова.

    Юрий
   Прощай!

    Кочетов
   Пожди часок! А что такое
   Комидия?

    Юрий
   Видал пещное действо?
   Ну, вот, точь-в-точь. Особую палату
   Поставят нам в селе Преображенском
   И действовать прикажут ежедённо
   В глазах царя.

    Кочетов
   Так вот что!

    Юрий
   После действа
   К руке пойдем.

    Кочетов
   А жалованье будет?

    Юрий
   Великое. И есть за что. Поверишь,
   Ночей не спим, забот, хлопот! Любезно
   Житье твое, Кирилл Панкратьич! Можно
   Сидеть тебе за чаркой, прохлаждаться,
   Беседу весть, над Яковом мудрить:
   Уму учить иль по головке гладить.
   Уж ты его прости скорей!

    Кочетов

    (грозя пальцем)

   Ну, Яков!


    (Показывая Домострой.)

   Вот книга-то! Вся жизнь как на ладони
   Показана. Читай о скоморохах
   И бахарях и казнись.

    Яков с поклоном принимает книгу и отходит в угол.
   Ты сказал,
   Что жаловать хотят робят?

    Юрий
   Нельзя же,
   Не даром же трудились.

    Кочетов
   По полтине?
   Аль больше, чай?

    Юрий
   Толкуй тут! по полтине.

    Кочетов
   Чего ж еще?

    Юрий
   Полтина! Соболями!
   Не всех равно: по делу, по заслуге,
   А больше-то пожалуют отцов.
   Прощай пока!

    Кочетов
   Постой!

    Выходят Татьяна, Анисья и Наталья.
   ЯВЛЕНИЕ ДЕВЯТОЕ


    Кочетов, Клуши н, Юрий, Яков, Анисья, Татьяна и Наталья.


    Татьяна
   Кирилл Панкратьич,
   Ты Бога-то боишься ли? Затеял
   Обманом жить. Сироты мы с Натальей,
   А ты сирот выводишь из ума.
   Смотри-ка, сплел какую небылицу
   На Якова, что Артемон Сергеич
   В сынки берет; а мы-то сдуру верим.
   А вышло-то на деле, в скоморохи,
   С холопами ломаться перед ним.
   Уж вам бы так и брать ему под пару,
   Женить его на дуре неумытой,
   В покромошной, суконной телогрее,
   С гремушками на кике; а не сватать
   У честных вдов отецких дочерей!
   Уж нечего, хорош жених!

    Клушин
   Помилуй,
   Какой жених! Молокосос, Татьяна
   Макарьевна. Ну, мне ль чета! Примерно,
   Как я теперь, в года вошел, как должно,
   На степень стал и чертом не ряжусь...

    Юрий
   А, ты опять заговорил.

    Татьяна
   Не хвастай!
   Хорош и ты; а все уж лучше. Я-то,
   Безумная, сокровище такое,
   Красавицу свою, отроковицу,
   Смиренницу...

    Юрий
   Постой-ка ты, Татьяна
   Макарьевна, с смиренством-то. Недавно,
   И часу нет, как Якова нашли
   В твоем дому, у ней в опочивальне,
   У дочери-смиренницы. Я сам
   Волок его у ней из-под кровати.

    Татьяна
   Ах, батюшки! Да как же ты?

    Наталья
   Не помню,
   Хмельна была.

    Татьяна
   Ах, срам! Не верьте ей!
   Ни отроду хмельного в рот. Наталья,
   Да есть ли стыд в тебе? Опомнись!

    Клушин
   Парня
   Хмельная ты пустила; иль не знаешь:
   Хмельная вся чужая!

    Татьяна
   Что ж молчишь-то?
   Да плюнь ему! Мол, полно завираться!
   У матушки в дому живу, что в келье.
   Честней, мол, нас на свете нет. Ты вот как
   Скажи ему, бесстыжему.

    Наталья

    (отворотясь)

   Не знаю,
   Хмельна была.

    Татьяна
   Да что же ты, срамница,
   Куда глядишь? Аль вправду, что ль?

    Наталья
   Не знаю.
   Хмельна была.

    Татьяна
   Зарезала меня.
   Ах, батюшки! Отцы мои родные!
   Не мне людей корить, самой приходит
   Кориться вам. Простите, Бога ради!
   Возьмите с рук, избавьте от стыда!

    Анисья
   Какой те стыд! За честь родня такая.

    Кочетов
   Ну, то-то же. Вот так-то лучше будет.

    Наталья

    (Якову)

   Ну, ловко ли?

    Яков

    (из-за Домостроя)

   Наташа молодец!
   А я-то глуп, теперь лишь догадался.

    Наталья
   Есть заповедь.

    Яков
   Какая?

    Наталья
   Не зевай!

    Юрий
   Прощай теперь. Живите поздорову;
   А доброму началу добрый час.
   Постой, забыл. Велел тебе боярин
   Во вторник быть пораньше на Постельном.
   А что сказать боярину, подумай,
   Чтоб глупостью людей не насмешить.


    (Уходит.)


    Анисья
   Теперь начнем моленья и поклоны,
   Благословясь, ударим по рукам.
   Родители, возьмитесь за иконы;
   Ну, детушки, валитесь в ноги к нам.

    Клушин
   Кому жена, да радость, да веселье,
   А Клушину в чужом пиру похмелье.
   
   ЭПИЛОГ
   (4 июня 1672 года)
   
   ЛИЦА:
   
   Богдан Матвеевич Хитрово, дворецкий государя.
   Василий Семенович Волынский.
   Александр Иванович Милославский.
   Матвеев.
   Думный дьяк.
   Грегори.
   Кочетов Кирилл.
   Яков.
   Юрий Михайлов.
   Клушин.
   Комедианты.
   Бояре, дворяне и всякие служилые люди.

    Постельное крыльцо.
   ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕ

    На авансцене, перед каменною преградой, стоят дворяне, дети боярские, подьячие и прочие служилые люди, которым вход за каменную преграду был запрещен. Между ними Грегори с своими учениками, Юрий Михайлов, Кирилл и Яков Кочетовы и Клушин. За преградой несколько бояр.

    Клушин

    (Кочетову)

   Чего-то ждут; бояре что-то шепчут
   Между собой.

    Кочетов
   А нам какое дело!
   У них свои, у нас свои заботы.
   На то оно Постельное крыльцо,
   Что всякий тут с своей печалью.

    Юрий
   Ты-то
   С какою же? Проситься в воеводы?

    Кочетов
   Куда уж нам? Не лезь в чужую душу,
   Оставь меня! Я знаю, что мне надо.

    1-й комедиант
   Беглец пришел, глядите-ка, Яшутка.

    2-й комедиант

    (Якову)

   А нас вчера боярин пирогами
   Попотчевал торговыми.

    1-й комедиант
   На квас
   Сыченый дал.

    2-й комедиант
   И ангельское платье
   Пошить велел, чтоб действовать Товита.

    Юрий
   Да что к нему пристали! Он не наш,
   Особь статья. В овчарню возвратилась
   Заблудшая овца — на радость дому.

    Яков
   Уйти бы нам отсюда!

    Кочетов
   Подождем
   Боярина.

    Яков
   Да страшно показаться.
   В глаза ему не взглянешь от стыда.

    Кочетов
   А ты молчи, за сына я в ответе.

    Яков
   Уж лучше мне сквозь землю провалиться.

    Юрий
   Молчите вы! Идут бояре с верху.

    Выходят дьяк, Хитрово, Волынский, Милославский, Матвеев и несколько бояр.
   ЯВЛЕНИЕ ВТОРОЕ


    Хитрово, Волынский, Милославский, Матвеев, дьяк, Грегори, Юрий Михайлов, Кочетов, Яков, Клушин, комедианты, бояре и разные люди.


    Матвеев
   Поди сюда, магистр Яган Грегори.

    Грегори с поклоном подходит к преграде.

    Дьяк
   Великий государь, царь и великий князь Алексей Михайлович всея великие и малые, и белые России самодержец, указал тебе, иноземцу Ягану Готфриду, учинити комидию. А на комидии действовать из библии книгу Есфирь, и для того действа устроить хоромину вновь.

    Бояре выходят за преграду.

    Хитрово
   Яган Готфрид за все дела берется:
   Магистр, и поп, и лекарь, и аптекарь;
   И скоморох.

    Грегори
   Нет, я не скоморох.

    Хитрово
   Так кто же ты? Потешник, шпильман, что ли,
   По-вашему? Все тот же скоморох,
   По-нашему сказать тебе, по-русски.


    (Уходит.)


    Милославский
   За что, Яган, шутов-то обижаешь?
   Ну, как не грех! нашел кого обидеть!
   Ведь, право, жаль! Тяжелый хлеб у них,
   Горбом берут. Побои да увечья
   За малую подачку переносят
   И кормятся. А ты отнять задумал
   Сиротский хлеб!


    (Уходит.)


    Грегори
   Я хлеб не отнимаю.
   Шутов кормить еще вам долго будет.
   Какой кто ум имеет, то и смотрит:
   Комидии один, другой медведя,
   Как пляшет он. Хороший танец! Славно!


    (Пляшет медведем.)


    Волынский
   Покажешь нам Есфирь, Юдифь, Товита,
   А что ж потом? Одно ведь надоест,
   И примешься неволей за скомрашьи
   Потешные погудки.

    Грегори
   Нет, mein Herr!
   О, много есть написано у тех,
   Которые живут от нас подальше.
   И будем мы писать — материй разных
   Найдем себе. И всякий там увидит
   И жизнь свою, и что тихонько делал,
   И что он сам один с подушкой думал.
   А совесть кто свою забыл, не знает
   Суда ее — он там свой суд найдет.

    Волынский
   А кто же мне судьею будет?

    Грегори
   Комик.

    Волынский
   Ну, это, брат, в других землях ведется,
   У нас не так.


    (Уходит.)


    Грегори
   А будет и у вас.
   Коль есть у всех, и вам уйти неможно
   От комика. В душе у человека,
   В числе даров господних, есть один
   Спасительный: порочное и злое
   Смешным казать, давать на посмеянье.
   Величия родной земли героев
   Восхваливать и честно и похвально;
   Но больше честь, достойно большей славы
   Учить людей, изображая нравы.


    (Кланяется и уходит.)


    Матвеев
   Комидия в иных землях ведется,
   На свете нам не мало образцов,
   И стало быть, что недурное дело,
   Когда она угодна государям
   Таких земель, которым свет ученья
   Открыт давно. И в нашем государстве
   Комидию заводит царь великий
   На пользу нам; народ ее полюбит
   И доброго царя добром помянет.

    Кочетов кланяется.
   Ну, что, старик? Какое челобитье?

    Кочетов
   Сынка привел; возьми его, боярин!
   Да будет он царев комедиант!
   
   КОММЕНТАРИИ
   
   Впервые пьеса была напечатана в журнале "Отечественные записки", 1873, No 2.
   28 января 1872 года Островский писал Ф. А. Бурдину: "...Занят очень сильно новой пьесой..." (т. XIV, стр. 226). К этому периоду, по всей видимости, относится непосредственная работа драматурга по ознакомлению с историческими документами, связанными с эпохой XVII столетия. Островский тщательно изучал летописи, "Домострой", исторические исследования H. С. Тихонравова о русском театре, труды И. Е. Забелина "Домашний быт русских царей", "Домашний быт русских цариц" и другие источники. Он сам указывал на некоторые из них. В том же письме он извещал Бурдина: "От Николая Савича (Тихонравова. — Н. Г.) я получил интересные материалы" (там же, стр. 227).
   В одном из своих писем к драматургу Тихонравов сообщил ряд историко-литературных сведений о режиссере в труппе Грегори— Юрии Михаилоне; о представлении комедии "Есфирь" и т. д. (см. "Неизданные письма к А. Н. Островскому", М. — Л. 1932, стр. 563—564). Прося Бурдина похлопотать о присылке ему десяти оттисков напечатанной пьесы, драматург объяснял: "Мне нужны они для подарков тем лицам, от которых я пользовался материалами: Тихонравову, Забелину и, кроме того, еще кой-кому из близких знакомых" (т. XIV, стр. 239).
   К писанию комедии Островский приступил 2 марта 1872 года, что видно из авторской пометы на черновой рукописи (Государственная библиотека СССР им. В. И. Ленина). Но и во время работы над пьесой Островский продолжал знакомиться с историческими материалами. Так, 28 марта 1872 года Н. А. Дубровский (чиновник Московской дворцовой конторы, археолог и архивист) уведомлял драматурга: "Записка А. Матвеева помещена в издании Сахарова под названием "Записки русских людей". Эти записки ты можешь найти в Чертковской библиотеке, а потому и обратись к Петру Ивановичу Бортеневу" (Государственный Центральный театральный музей им. А. А. Бахрушина). Однако Дубровский сам достал для драматурга записки А. Матвеева, о чем сообщил 30 марта Островскому (там же).
   "Комик XVII столетия" был приурочен к 200-летнему юбилею официального открытия театра в России, праздновавшемуся 30 октября 1872 года.
   Приступив к написанию комедии, драматург не сразу определил в ней количество актов и последовательность событий. Пьеса была задумана сначала в четырех действиях с прологом. На первом листе черновой рукописи есть запись: "Комик XVII столетия, комедия в IV действиях. С прологом. Пролог. Постельное крыльцо (4 июня 1672 года)". Островский начал пьесу со сцены Кочетова и Клушина (д. III, явл. 3, печатный текст). Но первый акт в этом виде не был полностью написан драматургом. Продумывая заново весь ход пьесы, он составил следующий сценарий: "1. Сватовство. 2. Аптека. 3. У Кочетова. 4. Двор. 5. Постельное крыльцо". Продолжая работать над сценарием, драматург хотел включить в него как пятую сцену — сцену "У мастериц", но затем отказался от этой мысли, а четвертую сцену изменил так: "Двор и заднее крыльцо" — и набросал план ее: "Боярыня Хитрая и Клушин. Лопухин и Клушин у казначея с жалобой. Две девки, Хитрая и Лопухин. Лопухин и Матвеев и Кочетов Яков. Матвеев".
   В процессе работы комедия неоднократно подвергалась существенным композиционным изменениям. Драматург очень тщательно продумывал ход событий, в рукописи встречается несколько вариантов сценария пьесы. Здесь, например, имеется разработанный план первой и второй сцен, который в своей основе совпадает со структурой первого и второго актов в окончательном тексте.
   Островский поставил перед собой задачу раскрыть в своей пьесе народные корни русского театра, показать, что театр на Руси был основан в 1672 году не для "царской потехи", а явился результатом потребности народной жизни.
   До XVII века представителями театрального искусства на Руси были скоморохи, которые "разносили по всей стране "лицедейства" и песни о событиях "великой смуты", об "Ивашке Болотникове", о боях, победах и о гибели Степана Разина" (М. Горький, "О литературе", М. 1955, стр. 605). Но профессия скомороха считалась позорным и греховным занятием, осуждалась правительством и церковью. Следуя исторической правде, Островский и положил в основу своей пьесы противоречие между влечением талантливого актера к театру и его суеверным страхом перед профессией скомороха.
   Однако этот конфликт не сразу нашел глубокое выражение в комедии. К этой мысли драматург пришел лишь в процессе работы. Первоначально драматизм положения главного героя — Якова — заключался в том, что он оказывался насильно завербованным в комедианты окольничим Матвеевым, который "сгонял подьячих молодых в потешную палату" для "потехи царской". Сам Яков не обнаруживал призвания к театральному искусству. В черновой рукописи имеется такой диалог Якова и его отца — Кочетова:
   

    Яков
   
   Несут молву, что для некакой потехи царской
   Неведомый окольничий Матвеев
   Сгонять велел подьячих молодых
   В потешную палату.
   

    Кочетов
   Эта служба
   Не хитрая: охотников найдется
   Хоть пруд пруди; да чести в ней нисколько,
   А грех велик.

    Яков
   ...Охотников не ищут.
   В потешную сбивают силой: жизни
   Своей не рад, брожу, как полоумный,
   Навяжут мне невесть какую службу.
   
   Островский неоднократно возвращался к мысли о том, что Яков не по своему желанию попал в скоморохи. Зачеркнув диалог Кочетовых — отца и сына, — драматург ввел эту мысль в сцену Якова с Натальей; Яков говорил Наталье: "Вот видишь ли, безвинно я страдаю. Моей вины и моего хотенья нисколько тут, ни на волос". И в первом и во втором действиях именно сцены, в которых идет речь о новой службе Якова, подвергались наибольшей правке. Глубокое проникновение в историю русского театра и в психологию актера-скомороха XVII столетия заставило Островского отказаться от первоначального замысла и дополнить драму главного героя комедии конфликтом между его добровольным стремлением служить искусству и суеверным страхом перед профессией актера. Уже в черновой рукописи монолог Якова (д. II, явл. 6) имел такую редакцию:
   

    Яков
   С добра ума убраться поскорее.
   Потешно им, а мне хоть волком вой.
   Душа моя трепещет, сердце ноет
   И день и ночь. Не силой, не неволей
   Заставили грешить меня. — Тогда бы
   И грех на них и вся вина. — Я сам,
   Охотой шел, свое хотенье было.
   И сам держи ответ перед отцом,
   Перед судом Господним. Страшно дело,
   Охотой шел, охотой и уйду.
   Отбегаюсь, веди хоть на веревке
   В потешную, хоть бей, а буду бегать.
   Хоть режь меня. Я бегать не отстану
   До той поры, когда родной отец
   Прикажет мне комедиантом зваться
   И действовать меня благословит.
   Всяк о себе. Кому нужна Есфирь,
   А мне душа нужна. Прощайте, братцы!
   
   В окончательном тексте противоречие между призванием талантливого артиста к театру и его боязнью преступить общепринятые нормы приобрело еще более острую форму, а положение Якова стало еще драматичнее: он не верит в благословение отца на его скоморошью службу и вынужден бежать от любимого дела.
   Островский упорно работал над пьесой, торопился написать ее к бенефису Д. В. Живокини 2-го.
   26 августа 1872 года он сообщал Бурдину: "Новую пьесу я кончу на днях и тогда буду просить тебя употребить все усилия, чтобы она скорей прошла цензуру и Комитет. Она должна пойти в Москве 19-го октября в бенефис Живокини 2-го" (т. XIV, стр. 236).
   "Комик XVII столетия" был закончен 9 сентября 1872 года. 12 сентября Островский послал пьесу брату M. H. Островскому в Петербург для передачи ее в театральную цензуру и в журнал для печати. Отдав пьесу Некрасову, брат 22 сентября уведомлял драматурга: "Некрасов пьесу твою взял с величайшей охотой и деньги мне заплатил" (Государственный Центральный театральный музей им. А. А. Бахрушина). В связи с отъездом за границу М. Н. Островского все хлопоты о пьесе перешли к Бурдину. "...На тебя я надеюсь как на каменную стену, — писал ему драматург 27 сентября. — Кому бы ты не отдал комедию, попроси, чтобы, во-1-х, не торопились ее печатать, а во-2-х, чтоб поисправней была корректура, — мне хочется, чтоб она была напечатана точь-в-точь как есть в моем оригинале" (т. XIV, стр. 239).
   Некрасов предполагал поместить пьесу сначала в первом номере "Отечественных записок". Она была даже набрана, но затем он обратился к драматургу со следующей просьбой:
   "Пишу я Вам по особому случаю. У меня есть поэма в три печатных листа да в Вашей комедии четыре листа. Семь листов стихов на одну книгу журнала много, между тем мне хочется пустить свою поэму ("Княгиня Волконская". — Н. Г.) в 1-ю книгу по той причине, что цензурные условия ухудшаются с ужасною быстротою; в лишний месяц может дело дойти до того, что поэму мою (из времен декабристов) запретят. Итак, не будет ли для Вас в каком-нибудь отношении неудобно, если я "Комика" (уже набранного — не прислать ли Вам корректуру?) пущу во 2-й книге. Говорите откровенно. Если Вам это не понравится, то я обе вещи пущу в 1-ю книгу" (Н. А. Некрасов, Собр. соч., М. 1952, т. XI, стр. 230—231).
   Таким образом, по просьбе Некрасова "Комик XVII столетия" был напечатан во втором номере журнала.
   Бурдин деятельно хлопотал о скорейшем прохождении комедии через театральную цензуру. 25 сентября он уведомлял Островского: "Пьеса представлена в Комитет, а теперь еду просить цензора поскорее прочитать ее. Вероятно, в средине будущей недели она будет совсем готова" ("А. Н. Островский и Ф. А. Бурдин. Неизданные письма", М.—Пг. 1923, стр. 163).
   Комедия была одобрена Театрально-литературным комитетом 30 сентября 1872 года, а разрешена театральной цензурой 3 октября того же года.
   Бурдин советовал Островскому поставить ее на Александрийской сцене и для этого приглашал приехать в Петербург (там же). Но по неизвестным соображениям драматург не хотел ставить пьесу в Петербурге. В письме от 17 ноября 1872 года он просил Бурдина: "Если бы ты мог как-нибудь устроить, чтобы "Комик" совсем не пошел в Петербурге, то оказал бы мне величайшую услугу" (т. XIV, стр. 240). Бурдин же считал, что пьесу "нет причины... не играть, только нужно переделать конец и сделать его более сценичным" ("А. Н. Островский и Ф. А. Бурдин. Неизданные письма", М.—Пг. 1923, стр. 167). В конце концов Островский уступил Бурдину: "С "Комиком" делайте что хотите, если захотят поставить, ты меня уведомь, — тогда я пришлю переделку окончания" (т. XIV, стр. 240).
   Однако постановка "Комика XVII столетия" в Петербурге при жизни драматурга не была осуществлена. Следов работы Островского над изменением окончания пьесы также не имеется. Цензурованный экземпляр комедии (Центральная театральная библиотека в Ленинграде) совпадает с первопечатным текстом, если не считать незначительных разночтений в заключительных словах Грегори в эпилоге: печатный текст полнее цензурованного.
   Премьера пьесы состоялась в Москве 26 октября 1872 года, в бенефис Д. В. Живокини 2-го, исполнявшего роль подьячего Клушина. В других ролях выступали: С. П. Акимова — Псрепечина, Г. Н. Федотова — Наталья, И. В. Самарин — Кочетов, Н. И. Музиль — Яков, В. И. Живокини — Лопухин, Е. Н. Васильева — Анисья, С. В. Шуйский — Иоган Грегори, H. E. Вильде — Матвеев, М. А. Решимов — Юрий Михайлов.
   Островский стремился к исторической верности сценического оформления спектакля. 12 сентября 1872 года в письме к Дубровскому он просил со свойственным ему юмором: "Сходи к Иваиу Егоровичу Забелину и поклонись ему в ноги (а после я тебе поклонюсь), а проси его вот о чем: чтобы он начертил тебе на бумажке постановку декораций для Постельного крыльца, так, чтобы та часть его, которая выходила к нежилым покоям, приходиласъ к авансцене, далее, чтоб видна была каменная преграда, место за преградой и ход на государев верх. Мне это очень нужно для комедии, которую я кончил и которая пойдет у Митоса в бенефис" (т. XIV, стр. 238).
   Дубровский передал просьбу драматурга историку Забелину и 22 сентября 1872 года известил Островского: "...Забелин с полным удовольствием взялся исполнить твою просьбу, прибавив при этом, что он всегда рад содействовать тебе во всем, в чем только может быть полезным... Он хочет составить тебе верный и подробный план местности старого дворца... План будет готов к 26 сентября" (Государственный Центральный театральный музей им. А. А. Бахрушина). Островский действительно получил от Забелина подробный чертеж с объяснениями, пересланный историком через Дубровского (там же, письмо Дубровского от 27 сентября 1872 года).
   Московская премьера "Комика XVII столетия" не получила широкого освещения в театральной критике. Подробный отзыв был помещен на страницах либеральной газеты "Русские ведомости" (1872, No 239). Рецензент свидетельствовал о том, что, несмотря на участие в спектакле лучших сил театра, пьеса прошла "скучно, безжизненно". Даже Шуйский "был ниже своей всегдашней игры", а Федотова в роли Наташи "утрировала до крайности". "Эта молодая девушка, — писал рецензент, — по прихотливой воле автора, то кроткая голубица, то какая-то до неприличия развязная баба, сама по себе уже крайне неизящна и неестественна, а потому отнюдь не нужно было того до чрезвычайности резкого подчеркиванья, с каким г-жа Федотова произнесла хотя бы свой троекратный ответ: "Не помню, хмельна была!".
   Театрального рецензента совершенно не удовлетворила и игра Музиля, который, изображая якобы "неудавшегося г. Островскому комика XVII столетия, представил собою такого жалкого комика XIX века, что смотреть было невозможно". Так же неудачным, по мнению рецензента, было исполнение Решимовым роли Грегори: "...Он к роли режиссера театра аптекаря Грегори, в XVII столетии, приурочил жесты и дикцию Чацкого, с присоединением безукоризненной храбрости капитана Маржерета".
   Отрицательная оценка пьесы в известной мере объясняется непониманием сущности комедии Островского. Ее рассматривали просто как "юбилейную" пьесу, вне юбилейной даты она будто бы лишена не только смысла и значения, но, "напротив, лишенная всякого самостоятельного внутреннего достоинства "комедии", не имела даже и тени успеха" ("Голос", 1872, No 184).
   Консервативная печать не хотела признать в пьесе ее народной основы, исторической и бытовой достоверности. Критик "Нового времени", например, считал, что комедия построена на ложной коллизии: "Так как самый мотив борьбы крайне фальшивый, потому что влечение Якова к ремеслу комика решительно ни в чем не выражается, то она и не возбуждает в нас ни малейшего сочувствия" ("Новое время", 1873, No 61).
   "Комик XVII столетия" ставился на сцене редко. После премьеры в Москве вторая постановка этой комедии была осуществлена на сцене Александрийского театра в Петербурге только 30 августа 1894 года, опять-таки в связи с юбилейной датой — 138-летием основания императорских петербургских театров. Роли исполняли: В. В. Стрельская — Перепечина, В. А. Мичурина — Наталья, В. Н. Давыдов — Кочетов, Р. Б. Аполлонский— Яков, П. Д. Ленский — Матвеев, Н. Л. Глазунов — Иоган Грегори.
   По свидетельству современников, спектакль не был удачным прежде всего "из-за отсутствия ансамбля". В исполнении не было естественности и простоты ("Петербургская газета", 1894, No 239). "Актеры играли старательно, — писал рецензент "Нового времени", — но этого недостаточно... Исполнители не жили на сцене, а именно представляли. Все они, впрочем, имели внешний успех, если соизмерять успех числом вызовов. Только г-н Давыдов в роли подьячего Кочетова, г-жа Мичурина в роли Натальи да г-н Глазунов в небольшой роли аптекаря Грегори были живыми лицами" (1894, No 6648). Однако хроникер газеты "Биржевые ведомости" отмечал, "что г-жа Мичурина, игравшая... роль с усердием, достойным лучшего дела, выделяла своею игрою именно развязность, смелость и находчивость молоденькой мастерицы", совсем забывая о том, что Наталья — узница московских теремов XVII века ("Биржевые ведомости", 1894, No 240).
   На сцене Малого театра "Комик XVII столетия" был возобновлен в 1898 году, в бенефис Н. И. Музиля (Клушин), с участием К. Н. Рыбакова (Кочетов), М. П. Садовского (Матвеев), О. О. Садовской (Анисья), А. П. Ленского (Лопухин) и др.
   После Великой Октябрьской социалистической революции пьеса была поставлена в 1922 году одновременно в Москве, Вологде и Омске в ознаменование 250-летия русского театра. В Москве "Комиком XVII столетия" начала свою деятельность студия Малого театра. "Самая комедия Островского, — писал П. Марков об этой постановке, — имеет... специфический, почти этнографический интерес — интерес лирических воспоминаний, исторических воссозданий, бытоизображении... Ее сюжетная оправа и ее романическая интрига только фон, на котором разыгрывается "комедь" о первых русских комедиантах. Играючи и смеясь написана эта "комедь", в которой, однако, такое точное знание быта и такое великолепное ощущение начал Домостроя, крепкой и ядреной русской жизни... Общий замысел режиссера лежал в воскрешении отделенных от нас 250-летним промежутком трудов и дней актеров придворной комедиальной храмины. В целом этот замысел был достигнут" ("Театр и музыка", 1922, No 10, стр. 163—164).
   В 1923 году, в 100-летнюю годовщину со дня рождения Островского, "Комика XVII столетия" показал Ленинградский театр юного зрителя. Спектакль был выдержан в реалистических тонах, хотя в нем обнаруживались элементы внешней театральности.
   В сезон 1935—1936 года пьеса игралась на сцене МХАТа 2-го. Но эта постановка была неудачной (см., например, оценку в газете "Советское искусство", 1935, No 49); текст комедии подвергся театром большим произвольным изменениям, вычеркнут эпилог, В. Каминским заново написан пролог и т. д.
   
   [1] Глупый малый (нем.).
   [2] Очень хорошо, что вы пожаловали (нем.).
   [3] Интермедия (лат.).
   [4] Пролог (лат.).
   [5] Цыган выходит (лат.).
   [6] Болен? (лат.)
   [7] У меня под рукой есть разные лекарства (лат.).
   [8] О, какой учащенный пульс! (лат.)
   [9] Вот лекарства (лат.).
   [10] Где болит? (лат.)
   [11] Искаженное латинское dentes — зубы.
   [12] Где инструменты? (лат.)
   [13] Какие огромные зубы! (лат.)
   [14] Вот и готово! (лат.)
   [15] Боже мой? (нем.)

Бегут неверные дневные тени...

Warning: include(): http:// wrapper is disabled in the server configuration by allow_url_include=0 in /var/www/admin/www/ref.zeyn.ru/gdz/menu.php on line 50

Warning: include(http://ref.zeyn.ru/size.txt): failed to open stream: no suitable wrapper could be found in /var/www/admin/www/ref.zeyn.ru/gdz/menu.php on line 50

Warning: include(): Failed opening 'http://ref.zeyn.ru/size.txt' for inclusion (include_path='.:/usr/share/php:/usr/share/pear') in /var/www/admin/www/ref.zeyn.ru/gdz/menu.php on line 50
С. Соловьеву

Бегут неверные дневные тени.
Высок и внятен колокольный зов.
Озарены церковные ступени,
Их камень жив - и ждет твоих шагов.

Ты здесь пройдешь, холодный камень тронешь,
Одетый страшной святостью веков,
И, может быть, цветок весны уронишь
Здесь, в этой мгле, у строгих образов.

Растут невнятно розовые тени,
Высок и внятен колокольный зов,
Ложится мгла на старые ступени....
Я озарен - я жду твоих шагов.

4 января 1902
Бретер

Warning: include(): http:// wrapper is disabled in the server configuration by allow_url_include=0 in /var/www/admin/www/ref.zeyn.ru/gdz/menu.php on line 50

Warning: include(http://ref.zeyn.ru/size.txt): failed to open stream: no suitable wrapper could be found in /var/www/admin/www/ref.zeyn.ru/gdz/menu.php on line 50

Warning: include(): Failed opening 'http://ref.zeyn.ru/size.txt' for inclusion (include_path='.:/usr/share/php:/usr/share/pear') in /var/www/admin/www/ref.zeyn.ru/gdz/menu.php on line 50

1


...ий кирасирский полк квартировал в 1829 году в селе Кириллове,
К.-.ской губернии. Это село с своими избушками и скирдами, зелеными
конопляниками и тощими ракитами издали казалось островом среди необозримого
моря распаханных черноземных полей. Посреди села находился небольшой пруд,
вечно покрытый гусиным пухом, с грязными, изрытыми берегами; во ста шагах от
пруда, на другой стороне дороги, высился господский деревянный дом, давно
пустой и печально подавшийся набок; за домом тянулся заброшенный сад; в саду
росли старые, бесплодные яблони, высокие березы, усеянные вороньими
гнездами; на конце главной аллеи, в маленьком домишке (бывшей господской
бане) жил дряхлый дворецкий и, покрехтывая да покашливая, каждое утро, по
старой привычке, тащился через сад в барские покои, хотя в них нечего было
стеречь, кроме дюжины белых кресел, обитых полинялым штофом, двух пузатых
комодов на кривых ножках, с медными ручками, четырех дырявых картин и одного
черного арапа из алебастра с отбитым носом. Владелец этого дома, молодой и
беспечный человек, жил то в Петербурге, то за границей - и совершенно
позабыл о своем поместье. Оно досталось ему лет восемь тому назад от
престарелого дяди, известного некогда всему околотку своими отличными
наливками. Пустые темно-зеленые бутыли до сих пор еще валялись в кладовой
вместе с разным хламом, скупо исписанными тетрадями в пестрых переплетах,
старинными стеклянными люстрами, дворянским мундиром времен Екатерины,
заржавевшей шпагой с стальной рукояткой и т.д. В одном из флигелей помещался
сам полковник, человек женатый, высокого роста, скупой на слова, угрюмый и
сонливый. В другом флигеле жил полковой адъютант, чувствительный и
раздушенный человек, охотник до цветов и до бабочек. Общество гг. офицеров
...го полка не отличалось от всякого другого общества. В числе их были
хорошие и дурные, умные и пустые люди... Между ними некто Авдей Иванович
Лучков, штабс-ротмистр, слыл бретером. Лучков был роста небольшого,
неказист; лицо имел малое, желтоватое, сухое, волосы жиденькие, черные,
черты лица обыкновенные и темные глазки. Он рано остался сиротой, вырос в
нужде и загоне. По целым неделям вел он себя тихо... и вдруг - словно бес
какой им овладеет - ко всем пристает, всем надоедает, всем нагло смотрит в
глаза; ну так и напрашивается на ссору. Впрочем, Авдей Иванович не чуждался
своих сослуживцев, но в дружбе состоял с одним только раздушенным
адъютантом; в карты не играл и не пил вина.
В мае 1829 года, незадолго до начатия учений, прибыл в полк молодой
корнет Федор Федорович Кистер, русский дворянин немецкого происхождения,
очень белокурый и очень скромный, образованный и начитанный. Он до
двадцатилетнего возраста жил в родительском доме под крылышками матушки,
бабушки и двух тетушек; поступил же в военную службу единственно по желанию
бабушки, которая даже под старость не могла без волнения видеть белый
султан... Он служил без особенной охоты, но с усердием, точно и
добросовестно исполнял долг свой; одевался не щеголевато, но чисто и по
форме. В первый же день своего приезда Федор Федорович явился к начальникам;
потом начал устраивать свою квартиру. Он привез с собою дешевенькие обои,
коврики, полочки и т. д., оклеил все стены, двери, наделал разных
перегородок, велел вычистить двор, перестроил конюшню, кухню, отвел даже
место для ванны... Целую неделю хлопотал он; зато любо было потом войти в
его комнату. Перед окнами стоял опрятный стол, покрытый разными вещицами; в
углу находилась полочка для книг с бюстами Шиллера и Гете; на стенах висели
ландкарты, четыре греведо-новские головки и охотничье ружье; возле стола
стройно возвышался ряд трубок с исправными мундштуками; в сенях на полу
лежал коврик; все двери запирались на замок; окна завешивались гардинами.
Все в комнате Федора Федоровича дышало порядком и чистотой. То ли дело у
других товарищей! К иному едва проберешься через грязный двор; в сенях, за
облупившимися парусинными ширмами, храпит денщик;
на полу - гнилая солома; на плите - сапоги и донышко банки, залитое
ваксой; в самой комнате - покоробленный ломберный стол, исписанный мелом; на
столе-стаканы, до половины наполненные холодным темно-бурым чаем; у стены -
широкий проломленный, замасленный диван; на окнах-трубочный пепел... На
неуклюжем и пухлом кресле восседает сам хозяин в шлафроке травяного цвета с
малиновыми плисовыми отворотами и вышитой ермолке азиатского происхождения,
а возле хозяина храпит безобразно толстый и негодный пес в вонючем медном
ошейнике... Все двери всегда настежь...
Федор Федорович понравился своим новым товарищам. Они его полюбили за
добродушие, скромность, сердечную теплоту и природную наклонность ко "всему
прекрасному" - словом, за все то, что в другом офицере нашли бы, может быть,
неуместным. Кистера прозвали красной девушкой и обращались с ним нежно и
кротко. Один Авдей Иванович поглядывал на него косо. Однажды, после ученья,
Лучков подошел к нему, слегка сжимая губы и расширяя ноздри.
- Здравствуйте, господин Кнастер. Кистер взглянул на него с
недоумением.
- Мое почтение, господин Кнастер,- повторил Лучков.
- Меня зовут Кистер, милостивый государь.
-• Вот как-с, господин Кнастер.
Федор Федорович обернулся к нему спиной и пошел до" мой. Лучков с
усмешкой посмотрел ему вслед.
На другой день он, тотчас после ученья, опять подошел к Кистеру.
- Ну, как вы поживаете, господин Киндербальзам? Кистер вспыхнул и
посмотрел ему прямо в лицо. Маленькие, желчные глазки Авдея Ивановича
засветились злобной
радостью.
- Я с вами говорю, господин Киндербальзам!
- Милостивый государь,- отвечал ему Федор Федорович,-я нахожу вашу
шутку глупою и неприличною-слышите ли? глупою и неприличною.
- Когда мы деремся? - спокойно возразил Лучков.
- Когда вы хотите..., хоть завтра.
На другое утро они дрались. Лучков легко ранил Кистера и, к крайнему
удивлению секундантов, подошел к раненому, взял его за руку и попросил у
него извиненья. Кистер просидел дома две недели; Авдей Иванович несколько
раз заходил навестить больного, а по выздоровлении Федора Федоровича
подружился с ним. Понравилась ли ему решительность молодого офицера,
пробудилось ли в его душе чувство, похожее на раскаянье,- решить мудрено...
но со времени поединка с Кистером Авдей Иванович почти не расставался с ним
и называл его сперва Федором, потом и Федей. В его присутствии он делался
иным человеком, и - странное дело! - не в свою выгоду. Ему не шло быть
кротким и мягким. Сочувствия он все-таки возбуждать ни в ком не мог: уж
такова была его судьба! Он принадлежал к числу людей, которым как будто дано
право власти над другими; но природа отказала ему в дарованиях - необходимом
оправдании подобного права. Не получив образования, не отличаясь
умом, он не должен бы был разоблачаться; может быть, ожесточение в нем
происходило именно от сознания недостатков своего воспитания, от желанья
скрыть себя всего под одну неизменную личину. Авдей Иванович сперва
заставлял себя презирать людей; потом заметил, что их пугнуть нетрудно, и
действительно стал их презирать. Лучкову было весело прекращать одним
появлением своим всякий не совсем пошлый разговор. "Я ничего не знаю и
ничему не учился, да и способностей у меня нет,-думал он про себя,-так и вы
ничего не знайте и не выказывайте своих способностей при мне..." Кистер,
быть может, потому заставил Лучкова выйти наконец из своей роли, что до
знакомства с ним бретер не встретил ни одного человека действительно
"идеального", то есть бескорыстно и добродушно занятого мечтами, а потому
снисходительного и не самолюбивого.
Бывало, Авдей Иванович придет поутру к Кистеру, закурит трубку и
тихонько присядет на кресла. Лучков при Ки-стере не стыдился своего
невежества; он надеялся - и недаром - на его немецкую скромность.
- Ну, что? - начинал он.- Что вчера поделывал? Читал небось, а?
- Да, читал...
- А что ж такое читал? Расскажи-ка, братец, расскажи' ка.- Авдей
Иванович до конца придерживался насмешливого тона.
- Читал, брат, "Идиллию" Клейста. Ах, как хорошо! Позволь, я переведу
тебе несколько строк.-И Кистер с жаром переводил, а Лучков, наморщив лоб и
стиснув губы, слушал внимательно...
- Да, да,- твердил он поспешно, с неприятной улыбкой,- хорошо... очень
хорошо... Я, помнится, это читал... хорошо...
- Скажи мне, пожалуйста,- прибавлял он протяжно и как будто нехотя,-
какого ты мнения о Людовике Четырнадцатом?
И Кистер пускался толковать о Людовике XIV. А Лучков слушал, многого не
понимал вовсе, иное понимал криво... и наконец решался сделать замечание...
Его бросало в пот; "Ну, если я совру?" - думал он. И действительно, врал он
часто, но Кистер никогда резко не возражал ему: добрый юноша душевно
радовался тому, что вот, дескать, в человеке пробуждается охота к
просвещению. Увы! Авдей Иванович расспрашивал Кистера не из охоты к
просвещению, а так, бог знает отчего. Может быть, он желал сам
удостовериться на деле, какая у него, Лучкова, голова: тупая, что ли, или
только необделанная? "А я ведь, в сущности, глуп",-говорил он самому себе не
раз с горькой усмешкой и вдруг выпрямлялся весь, нахально и дерзко глядел
кругом и злобно улыбался, если замечал, что какой-нибудь товарищ опускал
свой взгляд перед его взглядом. "То-то, брат, ученый, воспитанный...-^
шептал он сквозь зубы,- не хочешь ли... того?"
Господа офицеры недолго толковали о внезапной дружбе Кистера с
Лучковым: они привыкли к странностям бретера. "Связался же черт с
младенцем!"-говорили они... Кистер повсюду с жаром выхвалял своего нового
приятеля: с ним не спорили, потому, что боялись Лучкова; сам же Лучков
никогда при других не упоминал имени Кистера, но перестал знаться с
раздушенным адъютантом.


    II



Помещики южной России большие охотники давать балы, приглашать к себе
на дом гг. офицеров и выдавать своих дочерей замуж. В десяти верстах от села
Кириллова жил именно такой помещик, некто господин Перекатов, владелец
четырехсот душ и довольно просторного дома. У него была дочь лет
восьмнадцати, Машенька, и жена. Ненила Макарьевна. Господин Перекатов служил
некогда в кавалерии, но по любви к деревенской жизни, по лени вышел в
отставку и начал жить себе потихоньку, как живут помещики средней руки.
Ненила Макарьевна происходила не совершенно законным образом от знатного
московского барина.
Покровитель ее воспитывал свою Ненилушку весьма, как говорится,
тщательно, в собственном доме, но сбыл ее с рук довольно поспешно, по
первому востребованию, как ненадежный товар. Ненила Макарьевна была нехороша
собой; знатный барин давал за ней всего тысяч десять приданого; она
ухватилась за господина Перекатова. Господину Перекатову показалось весьма
лестным жениться на барышне воспитанной, умной... ну, да, наконец, все же
состоявшей в родстве с знатным сановником. Сановник этот и после брака
оказывал супругам свое покровительство, то есть принимал от них в подарок
соленых перепелок и говорил Перекатову: "ты, братец", а иногда просто: "ты".
Ненила Макарьевна совершенно завладела мужем, хозяйничала и распоряжалась
всем именьем - весьма, впрочем, умно; во всяком случае гораздо лучше самого
господина Перекатова. Она не слишком притесняла своего сожителя, но держала
его в руках, сама заказывала ему платье и наряжала его по-английски, как оно
и прилично помещику; по ее приказанию господин Перекатов завел у себя на
подбородке эспаньолку для прикрытия большой бородавки, похожей на переспелую
малину; Ненила Макарьевна, с своей стороны, объявила гостям, что муж ее
играет на флейте и что все флейтисты под нижней губой отпускают себе волосы:
ловчее держать инструмент. Господин Перекатов с утра ходил в высоком чистом
галстуке, причесанный и вымытый. Впрочем, он был своей судьбой весьма
доволен: обедал всегда очень вкусно, делал что хотел и спал сколько мог.
Ненила Макарьевна завела, как говорили соседи, у себя в доме "иностранный
порядок": держала мало людей, одевала их опрятно. Честолюбие ее мучило; она
хотела попасть хоть в уездные предводительши, но дворяне ...го уезда хоть и
наедались у ней всласть, однако ж все-таки выбирали не ее мужа, а то
отставного премьер-майора Буркольца, то отставного секунд-майора
Бурундюкова. Господин Перекатов казался им чересчур столичной штучкой.
Дочь господина Перекатова, Машенька, с лица походила на отца. Ненила
Макарьевна много хлопотала над ее воспитанием. Она хорошо говорила
по-французски, играла порядочно на фортепьянах. Она была среднего роста,
довольно полна и бела; ее несколько пухлое лицо оживлялось доброй, веселой
улыбкой; русые, не слишком густые волосы, карие глазки, приятный голосок -
все в ней тихо нравилось, и только. Зато отсутствие жеманства,
предрассудков, начитанность, необыкновенная в степной девице, свобода
выражений, спокойная простота речей и взглядов невольно в ней поражали. Она
развилась на воле; Ненила Макарьевна не стесняла ее.
Однажды поутру, часов в двенадцать, все семейство Пе-рекатовых
собралось в гостиную. Муж, в зеленом круглом фраке, высоком клетчатом
галстуке и гороховых панталонах с штиблетами, стоял перед окном и с большим
вниманием ловил мух. Дочь сидела за пяльцами; ее небольшая, полненькая ручка
в черной митенке грациозно и медленно подымалась и опускалась над канвой.
Ненила Макарьевна сидела на диване и молча посматривала на пол.
- Вы послали в ...ий полк приглашение, Сергей Серге-ич? - спросила она
мужа.
- На сегодняшний вечер? Как же, ма шер, послал. (Ему запрещено было
называть ее матушкой.) Как же!
- Совсем нет кавалеров;- продолжала Ненила Макарьевна.- Не с кем
танцевать барышням.
Муж вздохнул, как будто отсутствие кавалеров его сокрушало.
- Маменька,- заговорила вдруг Маша,- мсье Лучков приглашен?
- Какой Лучков?
- Он тоже офицер. Он, говорят, очень интересен.
- Как так?
- Да; он собой не хорош и не молод, но его все боятся. Он ужасный
дуэлист. (Маменька слегка нахмурила брови.) Я бы очень желала его видеть.
Сергей Сергеевич перебил свою дочку.
-- Что тут видеть, душа моя? Ты думаешь, он так и смотрит лордом
Байроном? (В то время только что начинали у нас толковать о лорде Байроне.)
Пустяки! Ведь и я, душа моя, в кои-то веки слыл забиякой.
Маша посмотрела с изумлением на родителя, засмеялась, потом вскочила и
поцеловала его в щеку. Супруга слегка улыбнулась... а Сергей Сергеич не
солгал.
- Не знаю, приедет ли этот господин,- промолвила Ненила Макарьевна.-
Может быть, и он пожалует. Дочка вздохнула.
- Смотри не влюбись в него,- заметил Сергей Сергеич.-' Я знаю, вы все
такие теперь... того... восторженные...
- Нет,- простодушно возразила Маша.
Ненила Макарьевна холодно посмотрела на своего мужа. Сергей Сергеич с
некоторым замешательством поиграл часовой цепочкой, взял со стола свою
английскую, с широкими полями, шляпу и отправился на хозяйство. Его собака
робко и смиренно побежала вслед за ним. Как животное умное, она чувствовала,
что и сам хозяин ее не слишком властный человек в доме, и вела себя скромно
и осторожно.
Ненила Макарьевна подошла к дочери, тихонько подняла ей голову и
ласково посмотрела ей в глаза. "Ты мне скажешь, когда ты влюбишься?" -
спросила она.
Маша с улыбкой поцеловала руку матери и несколько раз утвердительно
покачала головой.
- Смотри же,- заметила Ненила Макарьевна, погладила ее по щеке и вышла
вслед за мужем. Маша прислонилась к спинке кресел, опустила голову на грудь,
скрестила пальцы и долго глядела в окно, прищурив глазки... Легкая краска
заиграла на свежих ее щеках; со вздохом выпрямилась она, принялась было
шить, уронила иголку, оперла лицо на руку и, "легонько покусывая кончики
ногтей, задумалась... потом взглянула на свое плечо, на свою протянутую
руку, встала, подошла к зеркалу, усмехнулась, надела, шляпу и пошла в сад.
В тот же вечер, часов в восемь, начали съезжаться гости. Г-жа
Перекатова весьма любезно принимала и "занимала" дам, Машенька - девиц;
Сергей Сергеич толковал с помещиками о хозяйстве и то и дело взглядывал на
жену. Начали появляться молодые франты, нарочно приехавшие попозже офицеры;
наконец вошел сам г-н полковник, в сопровождении своего адъютанта, Кистера и
Лучкова. Он представил их хозяйке. Лучков молча поклонился; Кистер
пробормотал обычное: "Весьма рад..." Г-н Перекатов подошел к полковнику,
крепко-пожал ему руку и с чувством посмотрел ему в глаза. Полковник
немедленно насупился. Начались танцы. Кистер пригласил Машеньку. В то время
процветал еще экосез.
- Скажите мне, пожалуйста,- сказала ему Маша, когда, проскакав раз
двадцать до конца залы, они стали наконец в первые пары,- отчего ваш
приятель не танцует?
_ Какой приятель?
Маша концом веера указала на Лучкова.
- Он никогда не танцует,-возразил Кистер.
- Зачем же он приехал? Кистер немного смешался. _ Он желал иметь
удовольствие... Машенька его перебила:
_ Вы, кажется, недавно переведены в наш полк?
- В ваш полк,-заметил с улыбкой Кистер,-нет, недавно.
- Вы здесь не скучаете?
_ Помилуйте... Я здесь нашел такое приятное общество... а природа!..-
Кистер пустился в описание природы. Маша слушала его, не поднимая головы.
Авдей Иванович стоял в углу и равнодушно посматривал на танцующих.
- Сколько лет господину Лучкову? - спросила она вдруг.
- Лет... лет тридцать пять, я думаю,- возразил Кистер. _ Он, говорят,
человек опасный... сердитый,- поспешно прибавила Маша.
- Он немного вспыльчив... но, впрочем, он очень хороший человек.
- Говорят, все его боятся? Кистер засмеялся.
- А вы?
- Мы с ним приятели.
- В самом деле?
- Вам, вам, вам,-кричали им со всех сторон. Они встрепенулись и
пустились опять скакать боком чрез всю залу.
- Ну, поздравляю тебя,- сказал Лучкову Кистер, подходя к нему после
танца,- хозяйская дочь то и дело расспрашивала меня о тебе.
- Неужели? - презрительно возразил Лучков.
- Честный человек! А ведь она очень собой хороша; посмотри-ка.
- А какая из них она? Кистер указал ему Машу.
- А! недурна! - И Лучков зевнул.
- Холодный человек! - воскликнул К.истер и побежал приглашать другую
девицу.
Авдею Ивановичу очень понравилось известие, сообщенное Кистером, хоть
он и зевнул, и даже громко зевнул. Возбуждать любопытство - сильно льстило
его самолюбию; любовь он презирал - на словах... а внутренне чувствовал сам,
что трудно и хлопотно заставить полюбить себя. Трудно и хлопотно заставить
полюбить себя; но весьма легко и просто прикидываться равнодушным,
молчаливым гордецом. Авдей Иванович был дурен собою и немолод; но зато
пользовался страшной славой - и, следовательно, имел право рисоваться. Он
привык к горьким и безмолвным наслаждениям угрюмого одиночества; не в первый
раз обращал он на себя внимание женщин; иные даже старались сблизиться с
ним, но он их отталкивал с ожесточенным упрямством; он знал. что не к лицу
ему нежность (в часы свиданий, откровений он становился сперва неловким и
пошлым, а потом, с досады, грубым до плоскости, до оскорбления); он помнил,
что две-три женщины, с которыми он некогда знался, охладели к нему тотчас
после первых мгновений ближайшего знакомства и сами с поспешностью удалились
от него... а потому он и решился наконец оставаться загадкой и презирать то,
в чем судьба отказала ему... Другого презрения люди вообще, кажется, не
знают. Всякое откровенное,непроизвольное, то есть доброе, проявление страсти
не шло к Лучкову; он должен был постоянно сдерживать себя, даже когда
злился. Одному Кистеру не становилось гадко, когда Лучков заливался хохотом;
глаза доброго немца сверкали благородной радостью сочувствия, когда он читал
Авдею любимые страницы из Шиллера, а бретер сидел перед ним, понурив голову,
как волк...
Кистер танцевал до упаду. Лучков не покидал своего уголка, хмурил
брови, изредка украдкой взглядывал на Машу - и, встретив ее взоры, тотчас
придавал глазам своим равнодушное выражение. Маша раза три танцевала с
Кисте-ром. Восторженный юноша возбудил ее доверенность. Она довольно весело
болтала с ним, но на сердце ей было неловко. Лучков занимал ее.
Загремела мазурка. Офицеры -пустились подпрыгивать, топать каблуками и
подбрасывать плечами эполеты; статские тоже топали каблуками. Лучков все не
двигался с своего места и медленно следил глазами за мелькающими парами.
Кто-то тронул его рукав... он оглянулся; его сосед указывал ему на Машу. Она
стояла перед ним, не поднимая глаз, и протягивала ему руку. Лучков сперва
посмотрел на нее с недоумением, потом равнодушно снял палаш, бросил шляпу на
пол, неловко пробрался между кресел, взял Машу за руку - и пошел вдоль
круга, без припрыжек и топаний, как бы нехотя исполняя неприятный долг... У
Маши сильно билось сердце.
- Отчего вы не танцуете?-спросила она его наконец.
- Я не охотник,- отвечал Лучков.- Где ваше место?
- Вон там-с.
Лучков довел Машу до ее стула, спокойно поклонился ей, спокойно
вернулся в свой угол... но весело в нем шевельнулась желчь.
Кистер пригласил Машу.
- Какой ваш приятель странный! _ А он вас очень занимает...- сказал
Федор Федорович, плутовски прищурив свои голубые и добрые глаза.
- Да... он, должно быть, очень несчастлив.
- Он несчастлив? С чего вы это взяли? - И Федор Федорович засмеялся.
- Вы не знаете... Вы не знаете...- Маша важно покачала головой.
- Да как же мне не знать?..
Маша опять покачала головой и взглянула на Лучкова. Авдей Иванович
заметил этот взгляд, пожал незаметно плечами и вышел в другую комнату.


    III



Прошло несколько месяцев с того вечера. Лучков ни разу не был у
Перекатовых. Зато Кистер посещал их довольно часто. Ненила Макарьевна его
полюбила, но не она привлекала Федора Федоровича. Маша ему нравилась. Как
человек неопытный и невыболтавшийся, он находил большое удовольствие в
обмене чувств и мыслей и добродушно верил в возможность возвышенной и
спокойной дружбы между молодым человеком и молодой девушкой.
Однажды тройка сытых и резвых лошадок примчала его к дому г-на
Перекатова. День был летний, душный и знойный. Нигде ни облака. Синева неба
по краям сгущалась до того, что глаз принимал ее за грозовую тучу. Дом,
построенный г-м Перекатовым на летнее жительство с обыкновенной степной
предусмотрительностию, был обращен окнами прямо на солнце. Ненила Макарьевна
с утра велела затворить все ставни. Кистер вошел в гостиную, прохладную и
полумрачную. Свет ложился длинными чертами по полу, короткими и частыми
полосками по стенам. Семейство Перекатовых ласково встретило Федора
Федоровича. После обеда Ненила Макарьевна отправилась на отдых к себе в
спальню; г. Перекатов уместился в гостиной на диване; Маша села подле окна
за пяльцы; Кистер против нее. Маша, не раскрывая пялец, слегка приложилась к
ним грудью и подперла голову руками. Кистер начал ей что-то рассказывать;
она слушала его без внимания, как будто ждала чего-то, изредка взглядывала
на отца и вдруг протянула руку.
- Послушайте, Федор Федорович... да только говорите потише... папенька
заснул.
Действительно, г-н Перекатов, по обыкновению, заснул, сидя на диване,
закинув голову и раскрыв немного рот.
-- Что вам угодно? - с любопытством спросил Кистер.
-- Вы будете надо мной смеяться.
- Помилуйте!..
Маша опустила голову, так что только верхняя часть ее лица осталась не
закрытой руками, и вполголоса, не без замешательства, спросила Кистера:
отчего он никогда не привезет с собой г-на Лучкова? Маша не в первый раз
упоминала о нем после бала... Кистер молчал. Маша боязливо выглянула из-за
переплетенных пальцев.
- Могу ли я откровенно сказать вам мое мнение? - спросил ее Кистер.
- Отчего же нет? разумеется.
- Мне кажется, Лучков произвел на вас большое впечатление!
- Нет! -отвечала Маша и нагнулась, как бы желая рассмотреть поближе
узор; узкая золотая полоска света легла ей на волосы,- нет... но...
- Что: но? - проговорил Кистер с улыбкой.
- Вот видите ли,- сказала Маша и приподняла вдруг голову, так что
полоска пришлась ей прямо на глаза,- вот видите ли... он...
- Он вас занимает...
- Ну... да...- сказала Маша с расстановкой, покраснела, отвернула
немного голову в сторону и в таком положении продолжала говорить,- в нем
есть что-то такое... Ведь вот вы смеетесь надо мной,- прибавила она вдруг,
быстро взглянув на Федора Федоровича.
Федор Федорович улыбался самой кроткой улыбкой.
- Я вам все говорю, что только мне вздумается,- продолжала Маша,- я
знаю, что вы мой... (она хотела было сказать "друг") хороший приятель.
Кистер наклонился. Маша помолчала и робко протянула ему руку; Федор
Федорович почтительно пожал кончики ее пальцев.
- Он, должно быть, большой чудак,- заметила Маша и опять облокотилась
на пяльцы.
- Чудак?
- Конечно; он меня и занимает как чудак! - хитро прибавила Маша.
- Лучков - благородный, замечательный человек,- с важностью возразил
Кистер.- Его не знают у нас в полку, не ценят, видят в нем только наружную
сторону. Конечно, он ожесточен, странен, нетерпелив, но сердце у него
доброе.
Маша жадно слушала Федора Федоровича.
- Я его привезу к вам. Я скажу ему, что вас бояться нечего, что смешно
ему дичиться... Я ему скажу... О! да я уже знаю, что сказать... То есть вы,
однако ж, не думайте, чтоб я...-Кистер смешался; Маша тоже смешалась...-Да
и, наконец, ведь он только вам так... нравится...
- Ну, конечно, как многие мне нравятся.
Кистер плутовски посмотрел на нее.
_ Хорошо, хорошо,- промолвил он с довольным видом,- я вам его
привезу...
- Да нет...
- Хорошо, я ж вам говорю, все будет хорошо... Уж я устрою.
- Какой вы...- с улыбкой заметила Маша и погрозилась на него. Г-н
Перекатов зевнул и открыл глаза.
- А я, кажется, заснул,- пробормотал он с удивленьем. Этот вопрос и это
удивление повторялись каждый день. Маша с Кистером заговорили о Шиллере.
Однако ж Федору Федоровичу было не совсем ловко; в нем как будто
шевельнулась зависть... и он благородно негодовал на себя. Ненила Макарьевна
сошла в гостиную. Подали чай. Г-н Перекатов заставил свою собаку прыгнуть
несколько раз через палку и объявил потом, что он сам ее всему выучил,
причем собака учтиво вертела хвостом, облизывалась и моргала. Когда же
наконец зной уменьшился и повеял вечерний ветерок, все семейство Перекатовых
отправилось гулять в березовую рощу. Федор Федорович беспрестанно взглядывал
на Машу, как бы желая дать ей знать, что он исполнит ее поручение; Маше было
и на себя досадно, и весело, и жутко. Кистер вдруг, ни с того ни с сего,
заговорил довольно высокопарно о любви вообще, о дружбе... но, заметив
наблюдательный и ясный взгляд Ненилы Макарьевны, так же внезапно переменил
разговор.
Ярко и пышно зарделась заря. Перед березовой рощей расстилался ровный и
широкий луг. Маше вздумалось играть в горелки. Явились горничные, лакеи; г-н
Перекатов стал с своей супругой, Кистер с Машей. Горничные бегали с
подобострастными и легкими криками; камердинер г-на Перека-това осмелился
разлучить Ненилу Макарьевну с ее супругом;
одна горничная почтительно поддалась барину; Федор Федорович не
расставался с Машей. Всякий раз, становясь на свое место, он ей говорил
два-три слова; Маша, вся раскрасневшаяся от бега, с улыбкой слушала его,
проводила рукой по волосам. После ужина Кистер уехал.
Ночь была тихая, звездная. Кистер снял фуражку. Он волновался; ему
слегка щемило горло. "Да,-сказал он наконец, почти вслух,- она его любит; я
сближу их; я оправдаю ее доверенность". Хотя еще ничто не доказывало явного
расположения Маши к Лучкову, хотя, по собственным ее словам, он только
возбуждал ее любопытство, но Кистер успел уже сочинить себе целую повесть,
предписать себе свою обязанность. Он решился пожертвовать своим чувством -
тем более что "пока, кроме искренней привязанности, я ничего ведь не
ощущаю",- думал он. Кистер действительно был в состоянии принести себя в
жертву дружеству, признанному долгу. Он много читал и потому воображал себя
-опытным и даже проницательным; он не сомневался в истине своих
предположении; он не подозревал, что жизнь бесконечно разнообразна и не
повторяется никогда. Понемногу Федор Федорович пришел в восторг. Он с
умилением начал думать о своем призвании. Быть посредником между любящей
робкой девушкой и человеком, может быть, только потому ожесточенным, что ему
ни разу в жизни не пришлось любить и быть любимым; сблизить их, растолковать
им их же собственные чувства и потом удалиться, не дав никому заметить
величия своей жертвы,- какое прекрасное дело! Несмотря на прохладу ночи,
лицо доброго мечтателя пылало...
На другой день он рано поутру отправился к Лучкову. Авдей Иванович, по
обыкновению, лежал на диване и курил трубку. Кистер поздоровался с ним.
- Я был вчера у Перекатовых,- сказал он с некоторою торжественностью.
- А! - равнодушно возразил Лучков и зевнул.
- Да. Они прекрасные люди.
- В самом деле?
- Мы говорили о тебе.
- Много чести; с кем это?
- С стариками... и с дочерью.
- А! с этой... толстенькой?
- Она прекрасная девушка. Лучков.
- Ну да, все они прекрасны.
- Нет, Лучков, ты ее не знаешь. Я еще не встречал такой умной, доброй и
чувствительной девицы.
Лучков запел в нос: "В гамбургской газете не ты ли читал, как в
запрошлом лете Миних побеждал..."
- Да я ж тебе говорю...
- Ты в нее влюблен, Федя,- насмешливо заметил Лучков.
- Совсем нет. И не думал.
- Федя, ты в нее влюблен!
- Что за вздор! Будто уж нельзя...
- Ты в нее влюблен, друг ты мой сердечный, таракан запечный,- протяжно
запел Авдей Иванович.
- Эх, Авдей, как тебе не стыдно! - с досадой проговорил Кистер.
Со всяким другим Лучков тут-то и запел бы пуще прежнего: Кистера он не
дразнил.
- Ну, ну, шпрехен зи дейч, Иван Андреич,- проворчал он вполголоса,- не
сердись.
- Послушай, Авдей,- с жаром заговорил Кистер и сел подле него.- Ты
знаешь, я тебл люблю. (У Лучкова покривилось лицо.) Но одно мне в тебе,
признаюсь, не нравится... именно то, что ты ни с кем знаться не хочешь, все
дома сидишь, всякого сближения с хорошими людьми избегаешь. Ведь наконец
есть же хорошие люди! Ну, положим, ты был обманут в жизни, ожесточился, что
ли; не бросайся на шею каждому, но почему же тебе всех отвергать? Ведь этак
ты и меня, пожалуй, когда-нибудь прогонишь. Лучков хладнокровно продолжал
курить.
- Оттого-то тебя никто и не знает... кроме меня; иной, пожалуй, бог
весть что о тебе думает... Авдей! - прибавил Кистер после небольшого
молчания,- ты в добродетель не веришь, Авдей?
- Как не верить... верю...-проворчал Лучков. Кистер с чувством пожал
ему руку.
- Мне хочется,- продолжал он тронутым голосом,- примирить тебя с
жизнию. Ты у меня повеселеешь, расцветешь... именно расцветешь. Как я-то
буду рад тогда! Только ты мне позволь распоряжаться иногда тобою, твоим
временем. У. нас сегодня - что? понедельник... завтра вторник... в среду,
да, в среду мы с тобой поедем к Перекатовым. Они тебе так рады будут... и мы
там весело время проведем... А теперь дай мне трубочку выкурить.
Авдей Иванович недвижно лежал на диване и глядел в потолок. Кистер
закурил трубку, подошел к окну и стал бара-банигь пальцами по стеклам.
- Так говорили обо мне? - спросил вдруг Авдей.
- Говорили,- значительно возразил Кистер.
- Что ж такое говорили?
- Ну, уж говорили. Весьма желают с тобой познакомиться.
- Кто же именно?
- Вишь, какой любопытный!
Авдей кликнул слугу и приказал седлать себе лошадь.
- Куда ты?
- В манеж.
- Ну, прощай. Так едем, что ли, к Перекатовым?
- Едем, пожалуй,-лениво проговорил Лучков и потянулся.
- Молодец! - воскликнул Кистер и вышел на улицу, задумался и глубоко
вздохнул.


    IV



Маша подходила к дверям гостиной, когда доложили о приезде гг. Кистера
и Лучкова. Она тотчас вернулась в свою комнату, подошла было к зеркалу... Ее
сердце сильно билось. Девушка пришла позвать ее в гостиную. Маша выпила
немного воды, остановилась раза два на лестнице и, наконец, сошла вниз. Г-на
Перекатова дома не было. Ненила Макарьевна сидела на диване; Лучков сидел на
кресле в мундире, с шляпой на коленях; Кистер возле него. Оба они
приподнялись при входе Маши-Кистер с обычной дружелюбной улыбкой, Лучков с
торжественным и натянутым видом. Она с смущением поклонилась им и подошла к
матери. Первые десять минут прошли благополучно. Маша отдохнула и начала
по-немногу наблюдать за Лучковым. Он отвечал на расспросы хозяйки коротко,
но неспокойно; он робел, как все самолюбивые люди. Ненила Макарьевна
предложила гостям погулять по саду, а сама вышла только на балкон. Она не
почитала необходимостью не спускать глаз с дочки и ковылять за нею всюду с
толстым ридикюлем в руках по примеру многих степных матерей. Прогулка
продолжалась довольно долго. Маша говорила больше с Кистером, но не смела
взглянуть ни на него, ни на Лучкова. Авдей Иванович с ней не заговаривал; в
голосе Кистера заметно было волнение. Он что-то много смеялся и болтал...
Они подошли к речке. В сажени от берега росла водяная лилия и словно
покоилась на гладкой поверхности воды, устланной широкими и круглыми
листьями. - Какой красивый цветок! - заметила Маша. Не успела она выговорить
этих слов, как уже Лучков вынул палаш, ухватился одной рукой за тонкие ветки
ракиты и, нагнувшись всем телом над водой, сшиб головку цветка. "Здесь
глубоко, берегитесь!" - с испугом вскрикнула Маша. Лучков концом палаша
пригнал цветок к берегу, к самым ее ногам. Она наклонилась, подняла цветок и
с нежным, радостным удивлением поглядела на Авдея. "Браво!" - закричал
Кистер. "А я не умею плавать..." - отрывисто проговорил Лучков. Это
замечание не понравилось Маше. "Зачем он это сказал?"-подумала она.
Лучков с Кистером остались у г-на Перекатова до вечера. Что-то новое,
небывалое происходило в душе Маши; задумчивое недоумение изображалось не раз
на лице ее. Она как-то двигалась медленнее, не вспыхивала от взглядов
матери,-напротив, сама как будто их искала, как будто сама вопрошала ее. В
продолжение всего вечера Лучков оказывал ей какое-то неловкое внимание; но
даже эта неловкость нравилась ее невинному тщеславию. Когда ж они оба уехали
с обещанием побывать опять на днях, она тихонько пошла в свою комнату и
долго, как бы с изумлением, глядела кругом. Ненила Макарьевна пришла к ней,
поцеловала и обняла ее, по обыкновению. Маша раскрыла губы, хотела было
заговорить с матерью-и не сказала ни слова. Она и хотела признаться, да не
знала в чем. В ней тихо бродила душа. На ночном столике, в чистом стакане,
лежал на воде цветок. сорванный Лучковым. Уж в постели, Маша приподнялась
осторожно, оперлась на локоть, и ее девственные губы тихо прикоснулись белых
и свежих лепестков...
- Ну, что?-спросил на другой день Кистер своего товарища,-нравятся тебе
Перекатовы? Прав я был? а? скажи!
Лучков не отвечал.
- Нет, скажи, скажи.
- А право, не знаю.
- Ну полно!
- Эта... как бишь ее зовут... Машенька-ничего, недурна.
- Ну, вот видишь...- сказал Кистер и замолчал. Дней через пять Лучков
сам предложил К.истеру съездить к Перекатовым. Один он бы к ним не поехал; в
отсутствие Федора Федоровича ему бы пришлось вести разговор, а этого он не
умел и избегал по возможности.
Во второй приезд обоих друзей Маша была гораздо развязнее. Она теперь
втайне радовалась тому. что не обеспокоила маменьки непрошеным признанием.
Авдей перед обедом вызвался сесть на молодую, необъезженную лошадь и,
несмотря на ее бешеные скачки, укротил ее совершенно. Вечером он было
расходился, пустился шутить н хохотать-и хотя 'скоро опомнился, однако ж
успел произвести мгновенное неприятное впечатление на Машу. Она сама еще не
знала, какое именно чувство в ней возбуждал Лучков, но все, что в нем ей не
нравилось, приписывала она влиянию несчастий, одиночества.


    V



Приятели начали часто посещать Перекатовых. Положение Кистера
становилось более и более тягостным. Он не раскаивался... нет, но желал по
крайней мере сократить время своего искуса. Привязанность его к Маше
увеличивалась с каждым днем; она сама к нему благоволила; но быть все только
посредником, наперсником, даже другом-такое тяжелое, неблагодарное ремесло!
Холодно-восторженные люди много толкуют о святости страданий, о блаженстве
страданий... но теплому, простому сердцу Кистера они не доставляли никакого
блаженства. Наконец однажды, когда Лучков, уже совсем одетый, зашел за ним и
коляска подъехала к крыльцу,- Федор Федорович, к изумлению приятеля, объявил
ему напрямик, что остается дома. Лучков просил, досадовал, сердился...
Кистер отговорился головной болью. Лучков отправился один.
Бретер во многом изменился в последнее время. Товарищей он оставлял в
покое, к новичкам не приставал и хотя не расцвел душою, как предсказал ему
Кистер, однако действительно поуспокоился. Его и прежде нельзя было назвать
разочарованным человеком - он почти ничего не видал и не испытал,- и потому
не диво, что Маша занимала его мысли. Впрочем, сердце его не смягчилось;
только желчь в нем угомонилась. Чувства Маши к нему были странного рода. Она
почти никогда не глядела ему прямо в лицо; не умела разговаривать с ним...
Когда ж им случалось оставаться вдвоем, Маше становилось страх неловко. Она
принимала его за человека необыкновенного и робела перед ним, волновалась,
воображала, что не понимает его, не заслуживает его доверенности;
безотрадно, тяжело - но беспрестанно думала о нем. Напротив, присутствие
Кистера облегчало ее и располагало к веселости, хотя не радовало ее и не
волновало; с ним она могла болтать по часам, опираясь на руку его, как на
руку брата, дружелюбно глядела ему в глаза, смеялась от его смеха-и редко
вспоминала о нем. В Лучкове было что-то загадочное для молодой девушки: она
чувствовала, что душа его темна, "как лес", и силилась проникнуть в этот
таинственный мрак... Так точно дети долго смотрят в глубокий колодезь, пока
разглядят наконец на самом дне неподвижную, черную воду.
При входе Лучкова, одного, в гостиную Маша сперва испугалась... но
потом обрадовалась. Ей уже не раз казалось, что между Лучковым и ею
существует какое-то недоразумение, что он до сих пор не имел случая
высказаться. Лучков сообщил причину отсутствия Кистера; старики изъявили
свое сожаление; но Маша с недоверчивостию глядела на Авдея и томилась
ожиданием. После обеда они остались одни; Маша не знала, что сказать, села
за фортепьяно; пальцы ее торопливо и трепетно забегали по клавишам; она
беспрестанно останавливалась и ждала первого слова... Лучков не понимал и не
любил музыки. Маша заговорила с ним о Россини (Россини только что входил
тогда в моду), о Моцарте... Авдеп Иванович отвечал: "да-с, нет-с, как же-с,
прекрасно",- и только. Маша заиграла блестящие вариации на россини-евскую
тему. Лучков слушал, слушал... и когда наконец она обратилась к нему, лицо
его выражало такую нелицемерную скуку, что Маша тотчас же вскочила и
захлопнула фортепьяно. Она подошла к окну и долго глядела в сад; Лучков не
трогался с места и все молчал. Нетерпение начинало сменять робость в душе
Маши. "Что ж?-думала она,-не хочешь... или не можешь?" Очередь робеть была
за Лучковым. Он ощущал опять обычную томительную неуверенность: он уже
злился!.. "Черт же меня дернул связаться с девчонкой",- бормотал он про
себя... А между тем как легко было в это мгновение тронуть сердце Маши! Что
бы ни сказал такой необыкновенный, хотя и странный человек, каким она
воображала Лучкова,- она бы все поняла, все извинила, всему бы поверила...
Но это тяжелое, глупое молчание! Слезы досады навертывались у ней на глаза.
"Если он не хочет объясниться, если я точно не стою его доверенности, зачем
же ездит он к нам? Или, может быть, я не умею заставить его высказаться?.."
И она быстро обернулась и так вопросительно, так настойчиво взглянула на
него, что он не мог не понять ее взгляда, не мог долее молчать...
- Марья Сергеевна,-произнес он, запинаясь,-я... у меня... я вам должен
что-то сказать...
- Говорите,- быстро возразила Маша. Лучков нерешительно посмотрел
кругом.
- Я теперь не могу...
- Отчего же?
- Я бы желал поговорить с вами... наедине...
- Мы и теперь одни.
- Да... но... здесь в доме.
Маша смутилась... "Если я откажу ему,-подумала она,-все кончено..."
Любопытство погубило Еву...
- Я согласна,-сказала она наконец.
- Когда же? Где?
Маша дышала быстро и неровно.
- Завтра... вечером. Вы знаете рощицу над Долгим Лугом?..
- За мельницей? Маша кивнула головой.
- В котором часу?
- Ждите...
Больше она не могла ничего выговорить; голос ее перервался... она
побледнела и проворно вышла из комнаты.
Через четверть часа г-н Перекатов, с свойственной ему любезностью,
провожал Лучкова до передней, с чувством жал ему руку и просил "не
забывать"; потом, отпустив гостя, .с важностью заметил человеку, что не худо
бы ему остричься,- и, не дождавшись ответа, с озабоченным видом вернулся к
себе в комнату, с тем же озабоченным видом присел на диван и тотчас же
невинно заснул.
- Ты что-то бледна сегодня,-говорила Ненила Макарьевна своей дочери
вечером того же дня.-Здорова ли ты?
- Я здорова, маменька.
Ненила Макарьевна поправила у ней на шее косынку.
- Ты очень бледна; посмотри на меня,-продолжала она с той материнской
заботливостью, в которой все-таки слышигся родительская власть,-ну, вот и
глаза твои невеселы. Ты нездорова, Маша.
- У меня голова немного болит,-сказала Маша, чтоб как-нибудь
отделаться.
- Ну вот, я знала,- Ненила Макарьевна положила ладонь ко лбу Маши,-
однако жару в тебе нет.
Маша нагнулась и подняла с полу какую-то нитку. Руки Ненилы Макарьевны
тихо легли вокруг тонкого
стана Маши.
- Ты что-то как будто бы мне сказать хочешь,- ласково проговорила она,
не распуская рук. Маша внутренне вздрогнула.
- Я? нет, маменька.
Мгновенное смущение Маши не ускользнуло от родительского внимания.
- Право, хочешь... Подумай-ка. Но Маша успела оправиться и вместо
ответа со смехом поцеловала руку матери.
- И будто нечего тебе сказать мне?
- Ну право же, нечего.
- Я тебе верю,-возразила Ненила Макарьевна после непродолжительного
молчания.-Я знаю, у тебя нет ничего от меня скрытного... Не правда ли?
- Конечно, маменька.
Маша, однако ж, не могла не покраснеть немного.
- И хорошо делаешь. Грешно было бы тебе скрываться от меня... Ты ведь
знаешь, как я тебя люблю, Маша.
- О да, маменька!
И Маша прижалась к ней.
- Ну, полно, довольно. (Ненила Макарьевна прошлась по комнате.) Ну,
скажи же мне,- продолжала она голосом человека, который чувствует, что
вопрос его не имеет никакого особенного значения,-о чем ты сегодня
разговаривала с Авдеем Иванычем?
- С Авдеем Иванычем? - спокойно повторила Маша.- Да так, обо всем...
- Что, он тебе нравится?
- Как же, нравится.
- А помнишь, как ты желала с ним познакомиться, как волновалась?
Маша отвернулась и засмеялась.
- Какой он странный!-добродушно заметила Ненила Макарьевна.
Маша хотела было заступиться за Лучкова, да прикусила язычок.
- Да, конечно,- проговорила она довольно небрежно,- он чудак, но все же
он хороший человек!
- О да!.. Что Федор Федорыч не приехал?
- Видно, нездоров. Ах, да! кстати: Федор Федорыч хотел мне подарить
собачку... Ты мне позволишь?
- Что? принять его подарок?
- Да.
- Разумеется.
- Ну, благодарствуй,-сказала Маша,-вот благодар-ствуй!
Ненила Макарьевна дошла до двери и вдруг вернулась назад.
- А помнишь ты свое обещание, Маша?
- Какое?
- Ты мне хотела сказать, когда влюбишься.
- Помню.
- Ну, что ж?.. Еще не время? (Маша звонко рассмеялась.) Посмотри-ка мне
в глаза.
Маша ясно и смело взглянула на свою мать.
"Не может быть! - подумала Ненила Макарьевна и успокоилась.- Где ей
меня обмануть!.. И с чего я взяла?.. Она еще совершенный ребенок..."
Она ушла...
"А ведь это грех",- подумала Маша.


    VI



Кистер лег уже спать, когда Лучков вошел к нему в ком-на1у. Лицо
бретера никогда не выражало одного чувства;
так и теперь: притворное равнодушие, грубая радость, сознание своего
превосходства... множество различных чувств разыгрывалось в его чертах.
- Ну, что? ну, что?-торопливо спросил его Кистер.
- НУ, что! Был. Тебе кланяются.
- Что? онк все здоровы?
- Что им делается!
- Спрашивали, отчего я не приехал?
- Спрашивали, кажется.
Лучков поглядел в потолок и запел фальшиво. Кистер опустил глаза и
задумался.
- А ведь вот,- хриплым и резким голосом промолвил Лучков,- вот ты умный
человек, ты ученый человек, а ведь тоже иногда, с позволения сказать, дичь
порешь.
- А что?
- А вот что. Например, насчет женщин. Ведь уж как ты их превозносишь!
Стихи о них читаешь! Все они у тебя ангелы... Хороши ангелы!
- Я женщин люблю и уважаю, но...
- Ну, конечно, конечно,- перебил его Авдей.- Я ведь с тобой не спорю.
Где мне! Я, разумеется, человек простой.
- Я хотел сказать, что... Однако почему ты именно, сегодня... именно
теперь... заговорил о женщинах?
-Так!-Авдей значительно улыбнулся.-Так! Кистер пронзительно поглядел на
своего приятеля. Он подумал (чистая душа!), что Маша дурно с ним обошлась;
пожалуй, помучила его, как одни женщины умеют мучить.
- Ты огорчен, мой бедный Авдей; признайся... Лучков расхохотался,
- Ну, огорчаться мне, кажется, нечем,- промолвил он с расстановкой,
самодовольно разглаживая усы.- Нет, вот видишь ли что, Федя,- продолжал он
тоном наставника,- я хотел тебе только заметить, что ты насчет женщин
ошибаешься, друг мой. Поверь мне, Федя, они все на одну стать. Стоит
похлопотать немного, повертеться около них-и дело в шляпе. Вот хоть бы Маша
Перекатова...
- Ну! Лучков постучал ногой об пол и покачал головой.
- Кажется, что во мне такого особенного и привлекательного, а? Кажется,
ничего. Ведь ничего? А вот завтра мне назначено свиданье.
Кистер приподнялся, оперся на локоть и с изумлением посмотрел на
Лучкова.
- Вечером, в роще...- спокойно продолжал Авдей Иванович.- Но ты не
думай чего-нибудь такого. Я только так. Знаешь - скучно. Девочка
хорошенькая... ну, думаю, что за беда? Жениться-то я не женюсь... а так,
тряхну стариной. Бабиться не люблю - а девчонку потешить можно. Вместе
послушаем соловьев. Это - по-настоящему, твое дело; да, вишь, у этого бабья
глаз нету. Что я, кажись, перед тобой?
Лучков говорил долго. Но Кистер его не слушал. У него голова пошла
кругом. Он бледнел и проводил рукою по лицу. Лучков покачивался в креслах,
жмурился, потягивался - и, приписывая ревности волнение Кистера, чуть не
задыхался от удовольствия. Но Кистера мучила не ревность: он был оскорблен
не самим признанием, но грубой небрежностью Ав-дея, его равнодушным и
презрительным отзывом о Маше. Он продолжал пристально глядеть на бретера -
и, казалось, в первый раз хорошенько рассмотрел его черты. Так вот из чего
хлопотал он! Вот для чего жертвовал собственной наклонностью! Вот оно,
благодатное действие любви!
- Авдей... разве ты ее не любишь? - пробормотал он наконец.
- О невинность! о Аркадия! - с злобным хохотом возразил Авдей.
Добрый Кистер и тут не поддался: "Может быть,- думал он,- Авдей злится
и "ломается" по привычке... он не нашел еще новых слов для выражения новых
ощущений. Да и в нем самом - в Кистере - не скрывается ли другое чувство под
негодованием? Не оттого ли так неприятно поразило его признание Лучкова, что
дело касалось Маши? Почему знать, может быть. Лучков действительно в нее
влюблен... Но нет! нет! тысячу раз нет! Этот человек влюблен?.. Гадок этот
человек с своим желчным и желтым лицом, с своими судорожными и кошачьими
движениями, с приподнятым от радости горлом... гадок! Нет, не такими словами
высказал бы Кистер преданному другу тайну любви своей... В избытке счастия,
с немым восторгом, с светлыми, обильными слезами на глазах прижался бы он к
его груди..."
- Что, брат? - говорил Авдей,- не ожидал, признайся? и теперь самому
досадно? а? завидно? признайся, Федя! а? а? Ведь из-под носу подтибрил у
тебя девчонку!
Кистер хотел было высказаться, но отвернулся лицом к стене.
"Объяснять... перед ним? Ни за что!-шептал он про себя.- Он меня не
понимает... пусть! Он предполагает во мне одни дурные чувства-пусть!.."
Авдей встал.
- Я вижу, ты спать хочешь,- проговорил он с притворным участием,-я тебе
не хочу мешать. Спи Спокойно, друг мой... спи!
И Лучков вышел, весьма довольный собою.
Кистер не мог заснуть до зари. Он с лихорадочным упрямством
перевертывал и передумывал одну и ту же мысль - занятие, слишком известное
несчастным любовникам; оно действует на душу, как мехи на тлеющий уголь.
"Если даже,-думал он,-Лучков к ней равнодушен, если она сама бросилась
ему на шею, все-таки не должен он был даже со мной, с своим другом, так
непочтительно, так обидно говорить о ней! Чем она виновата? Как не пожалеть
бедной, неопытной девушки?
Но неужели она ему назначила свидание? Назначила - точно назначила.
Авдей не лжет; он никогда не лжет. Но, может быть, это в ней так, одна
фантазия...
Но она его не знает... Он в состоянии, пожалуй, оскорбить ее. После
сегодняшнего дня я ни за что не отвечаю... А не сами ли вы, господин Кистер,
его расхваливали и превозносили? Не сами ли вы возбудили ее любопытство?..
Но кто ж это знал? Кто это мог предвидеть?..
Что предвидеть? Давно ли он перестал быть моим другом?.. Да полно, был
ли он когда моим другом? Какое разочарование! Какой урок!"
Все прошедшее вихрем крутилось перед глазами Кистера. "Да, я его
любил,- прошептал он наконец.- Отчего же я разлюбил его? Так скоро?.. Да
разлюбил ли я его? Нет, отчего полюбил я его? Я один?"
Любящее сердце Кистера оттого именно и привязалось к Авдею, что все
другие его чуждались. Но добрый молодой человек не знал сам, как велика его
доброта.
"Мой долг,- продолжал он,- предупредить Марью Сергеевну. Но как? Какое
право имею я вмешиваться в чужие дела, в чужую любовь? Почему я знаю, какого
рода эта любовь? Может быть, и в самом Лучкове..."-Нет! нет!-говорил он
вслух, с досадой, почти со слезами, поправляя подушки,- этот человек
камень...
- Я сам виноват... я потерял друга... Хорош друг! Хороша и она!.. Какой
я гадкий эгоист!- Нет, нет!! от глубины души желаю им счастья... Счастья! да
он смеется над ней!.. И'зачем он себе усы красит? Уж, право, кажется... Ах,
как я смешон! - твердил он засыпая.


    VII



На другой день, утром, Кистер поехал к Перекатовым. При свидании и
Кистер заметил большую перемену в Маше, и Маша нашла в нем перемену; но
промолчали оба. Все утро им было, против обыкновения, неловко. Дома Кистер
приготовил било множество двусмысленных речей и намеков, дружеских
советов... но все эти приготовления оказались совершенно бесполезными. Маша
смутно чувствовала, что Кистер за ней наблюдает; ей казалось, что он с
намерением значительно произносит иные слова; но она также чувствовала в
себе волнение и не верила своим наблюдениям. "Как бы он не вздумал остаться
до вечера!"-беспрестанно думала она и старалась дать ему понять, что он
лишний. С своей стороны, Кистер принимал ее неловкость, ее тревогу за
очевидные признаки любви, и чем более он за нее боялся, тем менее решался
говорить о Лучкове; а Маша упорно молчала о нем. Тяжело было бедному Федору
Федоровичу. Он начинал наконец понимать собственные чувства. Никогда Маша
ему не казалась милей. Она, видимо, не спала во всю 'ночь. Легкий румянец
пятнами выступал на ее бледном лице;
стан слегка сгибался, невольная томная улыбка не сходила с губ; изредка
пробегала дрожь по ее побледневшим плечам;
взгляды тихо разгорались и быстро погасали... Ненила Макарьевна подсела
к ним и, может быть, с намерением упомянула об Авдее Ивановиче. Но Маша в
присутствии матери вооружилась 1'изди'аих Депта ', как говорят французы, и
не выдала, себя нисколько. Так прошло все утро.
- Вы обедаете у нас?-спросила Ненила Макарьевна Кистера.
Маша отвернулась.
- Нет,-поспешно произнес Кистер и взглянул на Машу.- Вы меня
извините... обязанности службы...
Ненила Макарьевна изъявила свое сожаление, как водится; вслед за ней
изъявил что-то г. Перекатов. "Я никому ке хочу мешать,- хотел сказать Кистер
Маше, проходя мимо, но вместо того наклонился, шепнул: - Будьте счастливы...
прощайте... берегитесь.."-и скрылся.
' До зубов (франц.).

Маша вздохнула от глубины души, а потом испугалась его отъезда. Что ж
ее мучило? любовь или любопытство? Бог знает; но, повторяем, одного
любопытства достаточно было, чтобы погубить Еву.


    VIII



Долгим Лугом называлась широкая н ровная поляна на правой стороне речки
Снежинки, в верстг от имения гг. Пе-рекатовых. Левый берег, весь покрытый
молодым густым дубняком, круто возвышался над речкой, почти заросшей
лозняками, исключая небольших "заводей", пристанища диких уток. В полуверсте
от речки, по правую же сторону Долгого Луга, начинались покатые, волнистые
холмы, редко усеянные старыми березами, кустами орешника и калины.
Солнце садилось. Мельница шумела и стучала вдали, то громче, то тише,
смотря по ветру. Господский табун лениво бродил по лугу; пастух шел,
напевая, за стадом жадных и пугливых овец; сторожевые собаки со скуки
гнались за воронами. По роще ходил, скрестя руки, Лучков. Его привязанная
лошадь уже не раз отозвалась нетерпеливо на звонкое ржание жеребят и кобыл.
Авдей злился и робел, по обыкновению. Еще не уверенный в любви Маши, он уже
сердился на нее, досадовал на себя... но волнение в нем заглушало досаду. Он
остановился наконец перед широким кустом орешника и начал хлыстиком сбивать
крайние
листья...
Ему послышался легкий шум... он поднял голову... В десяти шагах от него
стояла Маша, вся раскрасневшаяся от быстрой ходьбы, в шляпке, но без
перчаток, в белом платье, с наскоро завязанным платочком на шее. Она
проворно опустила глаза и тихо покачнулась...
Авдей неловко и с натянутой улыбкой подошел к ней.
- Как я счастлив...- начал было он едва внятно.
- Я- очень рада... вас встретить...-задыхаясь, перебила его Маша.- Я
обыкновенно гуляю здесь по вечерам... и вы...
Но Лучков не умел даже пощадить ее стыдливости, поддержать ее невинную
ложь.
- Кажется, Марья Сергеевна,- промолвил он с достоинством,-вам самим
угодно было...
- Да... да...-торопливо возразила Маша.-Вы желали меня видеть, вы
хотели...- Голос ее замер. Лучков молчал. Маша робко подняла глаза.
- Извините меня,-начал он, не глядя на нее,-я человек простой и не
привык объясняться... с дамами... Я... я желал вам сказать... но, кажется,
вы не расположены меня слушать...
- Говорите...
- Вы приказываете... Ну, так скажу вам откровенно, что уже давно, с тех
пор как я имел честь с вами познакомиться... Авдей остановился. Маша ждала
конца речи.
- Впрочем, я не знаю, для чего это все вам говорю... Своей судьбы не
переменишь...
- Почему знать...
- Я знаю! - мрачно возразил Авдей.- Я привык встречать ее удары!
Маше показалось, что теперь по крайней мере не следовало Лучкову
жаловаться на судьбу.
- Есть добрые люди на свете,- с улыбкой заметила она,- даже слишком
добрые...
- Я понимаю вас, Марья Сергеевна, и, поверьте, умею ценить ваше
расположение... Я... я... Вы не рассердитесь?
- Нет... Что вы хотите сказать?
- Я хочу сказать... что вы мне нравитесь... Марья Сергеевна,
чрезвычайно нравитесь...
- Я очень вам благодарна,-с смущением перебила его Маша; сердце ее
сжалось от ожидания и страха.-Ах, посмотрите, господин Лучков,-продолжала
она,-посмотрите, какой вид!
Она указала ему на луг, весь испещренный длинными, вечерними тенями,
весь алеющий на солнце.
Внутренно обрадованный внезапной переменой разговора, Лучков начал
"любоваться" видом. Он стал подле Маши...
- Вы любите природу?-спросила она вдруг, быстро повернув головку и
взглянув на него тем дружелюбным, любопытным и мягким взглядом, который, как
звенящий голосок, дается только молодым девушкам.
- Да... природа... конечно...-пробормотал Авдей.-Конечно... вечером
приятно гулять, хотя, признаться, я солдат, и нежности не по моей части.
Лучков часто повторял, что он "солдат". Ь'астало небольшое молчание.
Маша продолжала глядеть на луг.
"Не уйти ли?-подумал Авдей.-Вот вздор! Смелей!.."- Марья Сергеевна...-
заговорил он довольно твердым голосом.
Маша обернулась к нему.
- Извините меня,- начал он как бы шутя,- но позвольте, с моей стороны,
узнать, что вы думаете обо мне, чувствуете ли какое-нибудь... этакое...
расположение к моей особе?
"Боже мой, как он неловок!" - сказала про себя Маша.- Знаете ли вы,
господин Лучков,- отвечала она ему с улыбкой,-что не всегда легко дать
решительный ответ на решительный вопрос?
- Однако...
- Да на что вам?
- Да я, помилуйте, желаю знать...
- Но... Правда ли, что вы большой дуэлист? Скажите, правда ли,-
промолвила Маша с робким любопытством,- говорят, вы уже не одного человека
убили?
- Случалось,- равнодушно возразил Авдей и погладил усы.
Маша пристально посмотрела на него.
- Вот этой рукой...- прошептала она.
Между тем кровь разгорелась в Лучкове. Уже более четверти часа молодая
хорошенькая девушка вертелась перед ним...
- Марья Сергеевна,- заговорил он опять резким и странным голосом,- вы
теперь знаете мои чувства, знаете, зачем я желал вас видеть... Вы были
столько добры... Скажите же и вы мне наконец, чего я могу надеяться...
Маша вертела в руках полевую гвоздику... Она взглянула сбоку на
Лучкова, покраснела, улыбнулась, сказала: "Какие вы пустяки говорите",- и
подала ему цветок.
Авдей схватил ее за руку.
- Итак, вы меня любите! - воскликнул он. Маша вся похолодела от испуга.
Она не думала признаваться Авдею в любви; она сама еще наверное не знала,
любит ли она его, и вот уж он ее предупреждает, насильно заставляет
высказаться-стало быть, он ее не понимает... Эта мысль быстрее молнии
сверкнула в голове Маши. Она никак не ожидала такой скорой развязки... Маша,
как любопытный ребенок, целый день себя спрашивала: "Неужели Лучков меня
любит?",- мечтала о приятной вечерней прогулке, почтительных и нежных речах,
мысленно кокетничала, приучала к себе дикаря, позволяла при прощанье
поцеловать свою руку... и вместо того...
Вместо того она вдруг почувствовала у себя на щеке жесткие усы Авдея...
- Будемте счастливы,- шептал он,- ведь только есть одно счастье на
земле!..
Маша вздрогнула, с ужасом отбежала в сторону и, вся бледная,
остановилась, опираясь рукой о березу. Авдей смешался страшно.
- Извините меня,- бормотал он, подвигаясь к ней,- я, право, не думал...
Маша молча, во все глаза, глядела на него... Неприятная улыбка кривила
его губы... красные пятна выступили на его лице...
- Чего же вы боитесь? - продолжал он,- велика важность? Ведь между нами
уже все... того... Маша молчала.
- Ну, полноте!.. что за глупости? это только так... Лучков протянул к
ней руку...
'Маша вспомнила Кистера, его "берегитесь", замерла от страха и довольно
визгливым голосом закричала: *
- Танюша!
Из-за орехового куста вынырнуло круглое лицо горничной... Авдей
потерялся совершенно. Успокоенная присутствием своей прислужницы, Маша не
тронулась с места. Но бретер весь затрепетал от прилива злости; глаза его
съежились; он стиснул кулаки и судорожно захохотал.
- Браво! браво! Умно-нечего сказать!-закричал он. Маша остолбенела.
- Вы, я вижу, приняли все меры предосторожности, Марья Сергеевна?
Осторожность никогда не мешает. Каково? В наше время барышни дальновиднее
стариков. Вот тебе и любовь!
- Я не знаю, господин Лучков, кто вам дал право говорить о любви... о
какой любви?
- Как кто? Да вы сами!-перебил ее Лучков,-вот еще! - Он чувствовал, что
портит все дело, но не мог удержаться.
- Я поступила необдуманно,-проговорила Маша.-• Я снизошла на вашу
просьбу в надежде на вашу аеПсагезве... да вы не понимаете по-французски, -
на вашу вежливость...
Авдей побледнел. Маша поразила его в самое сердце.
- Я не понимаю по-французски... может быть; но я понимаю... я понимаю,
что вам угодно было смеяться надо мной...
- Совсем нет, Авдей Иваныч... я даже очень сожалею...
- Уж, пожалуйста, не толкуйте о вашем сожалении,- с запальчивостию
перебил ее Авдей,- уж от этого-то вы меня избавьте!
- Господин Лучков...
- Да не извольте смотреть герцогиней... Напрасный труд! меня вы не
запугаете.
Маша отступила шаг назад, быстро повернулась и пошла прочь.
- Прикажете вам прислать вашего друга, вашего пастушка, чувствительного
Сердечкина, Кистера?-закричал ей вслед Авдей. Он терял голову.-Уж не этот ли
приятель?..
Маша не отвечала ему и поспешно, радостно удалялась. Ей было легко,
несмотря на испуг и волненье. Она как будто пробудилась от тяжелого сна, из
темной комнаты вышла на воздух и солнце... Авдей как исступленный посмотрел
кругом, с молчаливым бешенством сломал молодое деревцо, вскочил на лошадь и
так яростно вонзал в нее шпоры, так безжалостно дергал и крутил поводья, что
несчастное животное, проскакав восемь верст в четверть часа, едва не издохло
в ту же ночь...
Кистер напрасно до полуночи прождал Лучкова и на другой день утром сам
отправился к нему. Денщик доложил Федору Федоровичу, что барин-де почивает и
не велел никого принимать. "И меня не велел?"-"И ваше благородие не велел".
Кистер с мучительным беспокойством прошелся раза два по улице, вернулся
домой. Человек ему подал записку.
- От кого?
- От Перекатовых-с. Артемка-фалетор привез. У Кистера задрожали руки.
- Приказали кланяться. Приказали ответа просить-с. Ар-•гемке прикажете
дать водки-с?
Кистер медленно развернул записочку и прочел следующее:
"Любезный, добрый Федор Федорович!
Мне очень, очень нужно вас видеть. Приезжайте, если можете, сегодня. Не
откажите мне в моей просьбе, прошу вас именем нашей старинной дружбы. Если б
вы знали... да вы все узнаете. До свидания - не правда ли?
Магiе.
Р. 5. Непременно приезжайте сегодня".
- Так прикажете-с Артемке-фалет.ору поднести водки? Кистер долго, с
изумлением посмотрел в лицо своему человеку и вышел, не сказав ни слова.
- Барин приказал тебе водки поднести и мне приказал с тобой
вылить,-говорил Кистгроз человек Артемке-фалетору.


    IX



Маша с таким ясным и благодарным лицом пошла навстречу Кистеру, когда
он вошел в гостиную, так дружелюбно и крепко стиснула ему руку, что у него
сердце забилось от радости и камень свалился с груди. Впрочем, Маша ке
сказала ему ни слова и тотчас вышла из комнаты. Сергей Сергеевич сидел на
диване и раскладывал пасьянс. Начался разговор. Не успел еще Сергей
Сергеевич с обычным искусством навести стороною речь на свою собаку, как уже
Маша возвратилась с шелковым клетчатым поясом на платье, любимым поясом
Кистера. Явилась Ненила Макарьевна и дружелюбно приветствовала Федора
Федоровича. За обедом все смеялись и шутили; сам Сергей Сергеевич одушевился
и рассказал одну из самых веселых проказ своей молодости,- причем он, как
страус, прятал голову от жены.
- Пойдемте гулять, Федор Федорович,- сказала Кистеру Маша после обеда с
той ласковою властью в голосе, которая как будто знает, что вам весело ей
покориться.-Мне нужно переговорить с вами о важном, важном деле,- прибавила
она с грациозною торжественностью, надевая шведские перчатки.- Пойдешь ты с
нами, татап?
- Нет,-возразила Ненила Макарьевна.
- Да мы не в сад идем.
- А куда же?
- В Долгий Луг, в рощу.
- Возьми с собой Танюшу.
- Танюша, Танюша! -звонко крикнула Маша, легче птицы выпорхнув из
комнаты.
Через четверть часа Маша шла с Кистером к Долгому Лугу. Проходя мимо
стада, она покормила хлебом свою любимую корову, погладила ее по голове и
Кистера заставила приласкать ее. Маша была весела и болтала много. Кистер
охотно вторил ей, хотя с нетерпением ждал объяснений... Танюша шла сзади в
почтительном отдалении и лишь изредка лукаво взглядывала на барышню.
- Вы на меня не сердитесь, Федор Федорович? - спросила Маша.
- На вас, Марья Сергеевна? Помилуйте, за что?
- А третьего дня... помните?
- Вы были не в духе... вот и все.
- Зачем мы идем розно? давайте мне вашу руку. Вот так... И вы были не в
духе.
- И я.
- Но сегодня я в духе, не правда ли?
- Да, кажется, сегодня...
- И знаете, отчего? Оттого, что...-Маша важно покачала головой.- Ну, уж
я знаю отчего... Оттого, что я с вами,- прибавила она, не глядя на Кистера.
Кистер тихонько пожал ее руку.
- А что ж вы меня не спрашиваете?..-вполголоса проговорила Маша.
- О чем?
- Ну, не притворяйтесь... о моем письме.
- Я ждал...
- Вот оттого мне и весело с вами,-с живостию перебила его Маша,-оттого,
что вы добрый, нежный человек, оттого, что вы не в состоянии... рагсе ^ие
уоиз ауег ае 1а с1еНса1езје '. Вам это можно сказать: вы понимаете
по-французски.
Кистер понимал по-французски, но решительно не понимал Маши.
- Сорвите мне этот цветок, вот этот... какой хорошенький!-Маша
полюбовалась им и вдруг, быстро высвободив свою руку, с заботливой улыбкой
начала осторожно вдевать
' Потому что вы вежливы (франц.).

гибкий стебелек в петлю Кистерова сюртука. Ее тонкие пальцы почти
касались его губ. Он посмотрел на эти пальцы, потом на нее. Она кивнула
головой, как бы говоря: можно... Кистер нагнулся и поцеловал кончики ее
перчаток.
Между тем они приблизились к знакомой роще. Маша вдруг стала задумчивее
и наконец замолчала совершенно. Они пришли на то самое место, где ожидал ее
Лучков. Измятая трава еще не успела приподняться; сломанное деревцо уже
успело завянуть, листочки уже начинали свертываться в трубочки и сохнуть.
Маша посмотрела кругом и вдруг обратилась к Кистеру:
- Знаете ли вы, зачем я вас привела сюда?
- Нет, не знаю.
- Не знаете?.. Отчего вы мне ничего не сказали сегодня о вашем
приятеле, господине Лучкове? Вы всегда его так хвалите...
Кистер опустил глаза и замолчал.
- Знаете ли,-не без усилья произнесла Маша,-что я ему назначила
вчера... здесь... свиданье?
- Я это знал,- глухо возразил Кистер.
- Знали?.. А! теперь я понимаю, почему третьего дня... Господин Лучков,
видно, поспешил похвастаться своей победой.
Кистер хотел было ответить...
- Не говорите, не возражайте мне ничего... Я знаю-он ваш друг; вы в
состоянии его защищать. Вы знали, Кистер, знали... Как же вы не помешали мне
сделать такую глупость? Как вы не выдрали меня за уши, как ребенка? Вы
знали... и вам было все равно?
- Но какое право имел я...
- Какое право!.. право друга. Но и он ваш друг... Мне совестно,
Кистер... Он ваш друг... Этот человек обошелся со мной вчера так...
Маша отвернулась. Глаза Кистера вспыхнули: он побледнел.
- Ну, полноте, не сердитесь... Слышите, Федор Федорыч, не сердитесь.
Все к лучшему. Я очень рада вчерашнему объяснению... именно
объяснению,-прибавила Маша.-Для чего, вы думаете, я заговорила с вами об
этом? Для того чтоб пожаловаться на господина Лучкова? Полноте! Я забыла о
нем. Но я виновата перед вами, мой добрый друг... Я хочу объясниться,
попросить вашего прощенья... вашего совета. Вы приучили меня к
откровенности; мне легко с вами... Вы не какой-нибудь господин Лучков!
- Лучков неловок и груб,-с трудом выговорил Кистер,- но...
- Что: но? Как вам не стыдно говорить: но? Он груб, " неловок, и зол, и
самолюбив... Слышите: и, а не но,
- Вы говорите под влиянием гнева, Марья Сергеевна,- грустно промолвил
Кистер.
- Гнева? Какого гнева? Посмотрите на меня: разве так гневаются?
Послушайте,-продолжала Маша,-думайте обо мне, что вам угодно... но если вы
воображаете, что я сегодня кокетничаю с вами из мести, то... то...-слезы
навернулись у ней на глазах,-я рассержусь не шутя.
- Будьте со мной откровенны, Марья Сергеевна...
- О глупый человек! О недогадливый! Да взгляните на меня, разве я не
откровенна с вами, разве вы не видите меня насквозь?
- Ну, хорошо... да; я верю вам,- с улыбкой продолжал Кистер, видя, с
какой заботливой настойчивостью она ловила его взгляд,- ну, скажите же мне,
что вас побудило назначить свидание Лучкову?
- Что? сама не знаю. Он хотел говорить со мной наедине. Мне казалось,
что он все еще не имел время, случая высказаться. Теперь он высказался!
Послушайте: он, может быть, необыкновенный человек, но он-глуп, право... Он
двух слов сказать не умеет. Он просто невежлив. Впрочем, я даже не очень его
виню... он мог подумать, что я ветреная, сумас.шед-шая девчонка. Я с ним
почти никогда не говорила... Он точно возбуждал мое любопытство, но я
воображала, что человек, который заслуживает быть вашим другом...
- Не говорите, пожалуйста, о нем как о моем друге,- перебил ее Кистер.
- Нет! нет, я не хочу вас рассорить.
- О боже мой, я для вас готов пожертвовать не только другом, но и...
Между мной и господином Лучковым все кончено! - поспешно прибавил Кистер.
Маша пристально взглянула ему в лицо.
- Ну, бог с ним!-сказала она.-Не станемте говорить о нем. Мне вперед
урок. Я сама виновата. В течение нескольких месяцев я почти каждый день
видела человека доброго, умного, веселого, ласкового, который...-Маша
смешалась и замешкалась,-который, кажется, меня тоже... немного...
жаловал... и я, глупая,-быстро продолжала она,-предпочла ему... нет, нет, не
предпочла, а...
Она потупила голову и с смущением замолчала. Кистеру становилось
страшно. "Быть не может!" - твердил он про себя.
- Марья Сергеевна!-заговорил он наконец. Маша подняла голову и
остановила на нем глаза, отягченные непролитыми слезами.
- Вы не угадываете, о ком я говорю? - спросила она. Едва дыша, Кистер
протянул руку. Маша тотчас с жаром схватилась за нее.
- Вы мой друг по-прежнему, не правда ли?.. Что я: вы нс отвечаете?
- Я ваш друг, вы это знаете,- пробормотал он.
- И вы не осуждаете меня? Вы простили мне?.. Вы понимаете меня? Вы не
смеетесь над девушкой, которая накануне назначила свидание одному, а сегодня
говорит уже с другим, как я говорю с вами... Не правда ли, вы не смеетесь
надо мною?..- Лицо Маши рдело; она обеими руками держалась за руку
Кистера...
- Смеяться над вами,-отвечал Кистер,-я... я... да я вас люблю... я вас
люблю!..-воскликнул он. Маша закрыла себе лицо.
- Неужели ж вы давно не знаете, Марья Сергеевна, что я люблю вас?


    Х



Три недели после этого свиданья Кистер сидел один в своей комнате и
писал следующее письмо к своей матери:
"Любезная матушка!
Спешу поделиться с вами большой радостью: я женюсь. Это известие вас,
вероятно, только потому удивит, что в прежних моих письмах я даже не намекал
на такую важную перемену в моей жизни,- а вы знаете, что я привык делиться с
вами всеми моими чувствами, моими радостями и печалями. Причины моего
молчания объяснить вам легко. Во-первых, я только недавно сам узнал, что я
любим; а во-вторых, с моей стороны, я тоже недавно почувствовал всю силу
собственной привязанности. В одном из первых моих писем отсюда я вам говорил
о Перекатовых, наших соседях; я женюсь на их единственной дочери, Марии. Я
твердо уверен, что мы оба будем счастливы; она возбудила во мне не
мгновенную страсть, но глубокое, искреннее чувство, в котором дружба слилась
с любовью. Ее веселый, кроткий нрав вполне соответствует моим наклонностям.
Она образованна, умна, прекрасно играет на фортепьяно... Если б вы могли ее
видеть!! Посылаю вам ее портрет, мною нарисованный. Нечего, кажется, и
говорить, что она во сто раз лучше своего портрета. Маша вас уже любит, как
дочь, и не дождется дня свидания с вами. Я намерен выйти в отставку,
поселиться в деревне и заняться хозяйством. У старика Перекатова четыреста
душ в отличном состоянии. Вы видите, что и с этой, материальной, стороны
нельзя не похвалить моего решения. Я беру отпуск и еду в Москву и к вам.
Ждите меня недели через две, не более. Милая, добрая маменька-как я
счастлив!.. Обнимите меня..." п т. д.
Кистер сложил и запечатал письмо, встал, подошел к окну, выкурил
трубку, подумал немного и вернулся к столу. Он достал небольшой листок
почтовой бумаги, тщательно обмакнул перо в чернила, но долго не начинал
писать, хмурил брови, поднимал глаза к потолку, кусал конец пера... Наконец
он решился-и в течение четверти часа сочинил следующее послание:
"Милостивый государь Авдей Иванович!
Со дня вашего последнего посещения (то есть в течение трех недель) вы
мне не кланяетесь, не говорите со мной и как бы избегаете моей встречи.
Всякий человек, бесспорно, в своих поступках волен; вам угодно было
прекратить наше знакомство-и я, поверьте, не обращаюсь к вам с жалобой на
вас же самих; я не намерен и не привык навязываться кому бы то ни было; мне
довольно сознания моей правоты. Я пишу к вам теперь - по чувству долга. Я
сделал предложение Марье Сергеевне Перекатовой и получил ее согласие, а
также и согласие ее родителей. Сообщаю это известие - прямо и
непосредственно вам, для избежания всяких недоразумений и подозрений.
Откровенно признаюсь вам, М. Г., что я не могу слишком заботиться о мнении
человека, который сам не обращает малейшего внимания на мнения и чувства
других людей, и пишу к вам единственно потому, что в этом случае я не хочу
даже подать вида, как будто поступал или поступаю украдкой. Смею сказать: вы
меня знаете - и не припишете моего теперешнего поступка какому-нибудь
другому, дурному чувству. В последний раз говоря с вами, не могу не пожелать
вам, в память нашей прежней дружбы, всевозможных земных благ.
С истинным уважением остаюсь, М. Г., ваш покорный слуга
Федор Кистер".
Федор Федорович отправил эту записку по адресу, оделся и велел заложить
себе коляску. Веселый и беззаботный, ходил он, напевая, по своей комнатке,
подпрыгнул даже раза два, свернул тетрадь романсов в трубочку и перевязал ее
голубой ленточкой... Дверь отворилась-и в сюртуке, без эполет, с фуражкой на
голове, вошел Лучков. Изумленный Кистер остановился среди комнаты, не
доделав розетки.
- Вы женитесь на Перекатовой? - спросил спокойным голосом Авдей.
Кистер вспыхнул.
- Милостивый государь,-начал он,-входя в комнату, порядочные люди
снимают шапку и здороваются.
- Извините-с,-отрывисто возразил бретер, и снял фуражку.- Здравствуйте.
- Здравствуйте, господин Лучков. Вы меня спрашиваете, женюсь ли я на
девице Перекатовой? Разве вы не прочли моего письма?
- Я ваше письмо прочел. Вы женитесь. Поздравляю.
- Принимаю ваше поздравление и благодарю вас. Но я должен ехать.
- Я желал бы объясниться с вами, Федор Федорыч.
- Извольте, с удовольствием,- отвечал добряк.- Я, признаться, ждал
этого объяснения. Ваше поведение со мной так странно, и я, с своей стороны,
кажется, не заслуживал... по крайней мере не мог ожидать... Но не угодно ли
вам сесть? Не хотите ли трубки?
Лучков сел. В его движениях замечалась усталость. Он повел усами и
поднял брови.
- Скажите, Федор Федорыч,- начал он наконец,- зачем вы так долго со
мной притворялись?
- Как это?
- Зачем вы прикидывались таким... безукоризненным созданием, когда вы
такой же человек, как и все мы, грешные?
- Я вас не понимаю... Уж не оскорбил ли я вас чем-нибудь?..
- Вы меня не понимаете... положим. Я постараюсь говорить яснее. Скажите
мне, например, откровенно: давно вы чувствовали расположение к девице
Перекатовой или воспылали страстью внезапной?
- Я бы не желал говорить с вами, Авдей Иваныч, о моих отношениях к
Марье Сергеевне,- холодно отвечал Кистер.
- Так-с. Как угодно. Только вы уж сделайте одолжение, позвольте мне
думать, что вы меня дурачили.
Авдей говорил очень медленно и с расстановкой.
- Вы не можете этого думать, Авдей Иваныч; вы меня знаете.
- Я вас знаю?.. кто вас знает? Чужая душа-темный лес, а товар лицом
показывается. Я знаю, что вы читаете немецкие стихи с большим чувством и
даже со слезами на глазах; я знаю, что на стенах своей квартиры вы развесили
разные географические карты; я знаю, что вы содержите свою персону в
опрятности; это я знаю... а больше я ничего не знаю...
Кистер начал сердиться.
- Позвольте узнать,-спросил он наконец,-какая цель вашего посещения? Вы
три недели со мной не кланялись, а теперь пришли ко мне, кажется, с
намерением трунить надо мной. Я не мальчик, милостивый государь, и не
позволю никому...
- Помилуйте,-перебил его Лучков,-помилуйте, Федор Федорович, кто
осмелится трунить над вами? Я, напротив, пришел к вам с покорнейшей
просьбой, а именно: сделайте милость, растолкуйте мне ваше поведение со
мною. Позвольте спросить: не вы ли насильно меня познакомили, с семейством
Перекатовых?. Не вы ли уверяли вашего покорного слугу, что он расцветет
душой? Не вы ли, наконец, свели меня с добродетельной Марьей Сергеевной?
Почему же мне не предполагать, что вам я обязан тем последним, приятным
объяснением, о котором вас уже, вероятно, надлежащим образом известили?
Жениху ведь невеста все рассказывает, особенно свои невинные проделки.
Почему же мне не думать, что по вашей милости мне наклеили такой
великолепный нос? Вы ведь такое принимали участие в моем "расцветанье"!
Кистер прошелся по комнате.
- Послушайте, Лучков,- сказал он наконец,- если вы действительно, не
шутя, убеждены в том, что вы говорите,- чему я, признаюсь, не верю,- то
позвольте вам сказать:
стыдно и грешно вам так оскорбительно толковать мои поступки и мои
намерения. Я не хочу оправдываться... Я обращаюсь к вашей собственной
совести, к вашей памяти.
- Да; я помню, что вы беспрестанно перешептывались с Марьей Сергеевной.
Сверх того, позвольте мне опять-таки спросить у вас: не были ли вы у
Перекатовых после известного разговора со мной?, После этого вечера, когда
я, как дурак, разболтался с вами, с моим лучшим другом, о назначенном
свиданье?
- Как! вы подозреваете меня в...
- Я ни в чем не подозреваю другого,- с убийственной холодностью прервал
его Авдей,- в чем я самого себя не подозреваю; но я также имею слабость
думать, что другие люди не лучше меня.
- Вы ошибаетесь,- с запальчивостью возразил Кистер,- другие люди лучше
вас.
- С чем честь имею их поздравить,- спокойно заметил Лучков,- но...
- Но,- прервал его в свою очередь раздосадованный Кистер,- вспомните, в
каких выражениях вы мне говорили об... этом свиданье, о... Впрочем, эти
объяснения ни к чему не поведут, я вижу... Думайте обо мне, что вам угодно,
и поступайте, как знаете.
- Вот этак-то лучше,- заметил Авдей.- Насилу-то заговорили откровенно.
- Как знаете! - повторил Кистер.
- Я понимаю ваше положенье, Федор Федорыч,- с притворным участием
продолжал Авдей.- Оно неприятно, действительно неприятно. Человек играл,
играл роль, и никто не замечал в нем актера; вдруг...
- Если б я мог думать,- перебил его, стиснув зубы, Кистер,- что в вас
говорит теперь оскорбленная любовь, я бы почувствовал к вам сожаленье; я бы
извинил вас... Но в ваших упреках, в ваших клеветах слышится один крик
уязвленного самолюбия... и я не чувствую к вам никакой жалости... Вы сами
заслужили вашу участь.
- Фу ты, боже мой, как говорит человек! -заметил вполголоса Авдей.-
Самолюбие,- продолжал он,- может быть;
да, да, самолюбие во мне, как вы говорите, уязвлено глубоко,
нестерпимо. Но кто же не самолюбив? Не вы ли? Да; я самолюбив и, например,
никому не позволю сожалеть обо мне...
- Не позволите? - гордо возразил Кистер.- Что за выражение, милостивый
государь! Не забудьте: связь между нами разорвана вами самими. Прошу вас
обращаться со мною, как с посторонним человеком.
- Разорвана! Связь разорвана!-повторил Авдей.-Поймите меня: я с вами не
кланялся и не был у вас из сожаления к вам; ведь вы позволите мне сожалеть о
вас, коли вы обо мне сожалеете!.. Я не хотел поставить вас в ложное
положение, возбудить в вас угрызение совести... Вы толкуете о нашей связи...
как будто бы вы могли остаться моим приятелем по-прежнему после вашей
свадьбы! Полноте! Вы и прежде-то со мной знались только для того, чтоб
тешиться вашим мнимым превосходством...
Недобросовестность Авдея утомляла, возмущала Кистера.
- Прекратимте такой неприятный разговор! - воскликнул он наконец.-Я
признаюсь, не понимаю, зачем вам. угодно было ко мне пожаловать,
- Вы не понимаете, зачем я к вам пришел?-с любопытством спросил Авдей.
- Решительно не понимаю.
- Не...ет?
- Да говорят вам...
- Удивительно!.. Это удивительно! Кто бы этого ожидал от человека с
вашим умом!
- Ну, так извольте ж объясниться наконец...
- Я пришел, господин Кистер,- проговорил Авдей, медленно поднимаясь с
места,-я пришел вас вызвать на дуэль, понимаете ли вы? Я хочу драться с
вами. А! Вы думали так-таки от меня отделаться! Да разве вы не знали, с
каким человеком имеете дело? Позволил ли бы я...
- Очень хорошо-с,- холодно и отрывисто перебил его Кистер.-Я принимаю
ваш вызов. Извольте прислать ко мне вашего секунданта.
- Да, да,- продолжал Авдей, которому, как кошке, жаль было так скоро
расстаться с своей жертвой,- я, признаться, с большим удовольствием наведу
завтра дуло моего пистолета на ваше идеальное и белокурое лицо.
- Вы, кажется, ругаетесь после вызова,- с презреньем возразил
Кистер.-Извольте идти. Мне за вас совестно.
- Известное дело: деликатесе!.. А, Марья Сергевна! я не понимаю
по-французски! - проворчал Авдей, надевая фуражку.-До приятного свидания,
Федор Федорыч!
Он поклонился и вышел.
Кистер несколько раз прошелся по комнате. Лицо его горело, грудь высоко
поднималась. Он не робел и не сердился;
но ему гадко было подумать, какого человека он считал некогда своим
другом. Мысль о поединке с Лучковым его почти радовала. Разом отделаться от
своего прошедшего, перескочить через этот камень и поплыть потом по
безмятежной реке... "Прекрасно, - думал он, - я завоюю свое счастье. - Образ
Маши, казалось, улыбался ему и сулил победу.-Я не погибну! нет, я не
погибну!" - твердил он с спокойной улыбкой. На столе лежало письмо к его
матери... Сердце в нем сжалось на мгновение. Он решился на всякий случай
подождать отсылкой. В Кистере происходило то возвышение жизненной силы,
которое человек замечает в себе перед опасностью. Он спокойно обдумывал
всевозможные последствия поединка, мысленно подвергал себя и Машу испытаниям
несчастия и разлуки-и глядел на будущее с надеждой. Он давал себе слово не
убить Лучкова... Неотразимо влекло его к Маше. Он сыскал секунданта, наскоро
устроил свои дела и тотчас после обеда уехал к Перекатовым. Весь вечер
Кистер был весел, может быть слишком весел.
Маша много играла на фортепьянах, ничего не предчувствовала и мило с
ним кокетничала. Сперва ее беспечность огорчала его, потом он эту самую
беспечность Маши принял за счастливое предсказание - и обрадовался и
успокоился. Она с каждым днем более и более к нему привязывалась;
потребность счастия в ней была сильнее потребности страсти. Притом
Авдей отучил ее от всех преувеличенных желаний, и она с радостию и навсегда
отказалась от них. Ненила Макарьевна любила Кистера как сына. Сергей
Сергеевич, по привычке, подражал своей жене.
- До свидания,- сказала' Кистеру Маша, проводив его до передней и. с
тихой улыбкой глядя, как он нежно и долго целовал ее руки.
- До свидания,-с уверенностью возразил Федор Федорович,-до свидания.
Но, отъехав с полверсты от дома Перекатовых, он приподнялся в коляске и
с смутным беспокойством стал искать глазами освещенные окна... В доме все
было уже темно, как в могиле.


    XI



На другой день, в одиннадцатом часу утра, секундант Кистера, старый,
заслуженный майор, заехал за ним. Добрый старик ворчал и кусал свои седые
усы, сулил всякую пакость Авдею Ивановичу... Подали коляску. Кистер вручил
майору два письма: одно к матери, другое к Маше.
- Это зачем?
- Да нельзя знать...
- Вот вздор! мы его подстрелим, как куропатку.
- Все же лучше...
Майор с досадой сунул оба письма в боковой карман своего сюртука.
- Едем.
Они отправились. В небольшом лесу,'в двух верстах от села Кириллова, их
дожидался Лучков с своим секундантом, прежним своим приятелем, раздушенным
полковым адъютантом. Погода была прекрасная; птицы мирно чирикали; невдалеке
от леса мужик пахал землю. Пока секунданты отмеривали расстояние,
устанавливали барьер, осматривали и заряжали пистолеты, противники даже не
взглянули друг на друга. Кистер с беззаботным видом прохаживался взад и
вперед, помахивая сорванною веткою; Авдей стоял неподвижно, скрестя руки и
нахмуря брови. Наступило решительное мгновение. "Начинайте, господа!" Кистер
быстро подошел к барьеру, но не успел ступить еще пяти шагов, как Авдей
выстрелил. Кистер дрогнул, ступил еще раз, зашатался, опустил голову... Его
колени подогнулись... он, как мешок, упал на траву. Майор бросился к нему...
"Неужели?" - шептал умирающий...
Авдей подошел к убитому. На его сумрачном и похудевшем лице выразилось
свирепое, ожесточенное сожаление... Он поглядел на адъютанта и на майора,
наклонил голову, как виноватый, молча сел на лошадь и поехал шагом прямо на
квартиру полковника.
Маша... жива до сих пор.


Rambler's Top100
Copyright © ZeynWeb
Все материалы представлены исключительно для ознакомления. Ни создатели сайта, ни хостинг-провайдер, ни кто-либо еще не несут никакой ответственности за собранные здесь материалы. Все авторские права принадлежат их владельцам. Если владелец авторских прав не желает, чтобы его произведения были доступны через наш сайт, ему достаточно сообщить нам об этом.