Поиск:   
Классическая литература | Сочинения | ЕГЭ 2011 | Биографии Авторов | Краткие изложения | ГДЗ | Английский | Рефераты | Интересные статьи | Контакты
Поддержите ресурс, разместив нашу кнопку на своем сайте
получить код >>
  Реклама:

ГДЗ - Готовые Домашние Задания

Собрание различных готовых домашних заданий (ГДЗ) для школьников по различным дисциплинам школьной программы!



Химия

ГДЗ | Химия

8 класс | 9 класс | 10 класс | 11 класс | Сборники задач


Химия, 10 класс
Рудзитис Г.Е., Фельдман Ф.Г.
гдз недоступны
 
 

 

Случайные авторы

Островский Александр Николаевич

Русский драматург. (31 марта (12 апреля) 1823 — 2 (14) июня 1886)

Толстой Лев Николаевич

Русский писатель, мыслитель. (28 августа (9 сентября) 1828 — 7 (20) ноября 1910)

Есенин Сергей Александрович

Русский поэт. (21 сентября (3 октября) 1895 — 28 декабря 1925)

Смотреть всех авторов

Случайные произведения

Элули, сын Элули

Warning: include(): http:// wrapper is disabled in the server configuration by allow_url_include=0 in /var/www/admin/www/ref.zeyn.ru/gdz/menu.php on line 50

Warning: include(http://ref.zeyn.ru/size.txt): failed to open stream: no suitable wrapper could be found in /var/www/admin/www/ref.zeyn.ru/gdz/menu.php on line 50

Warning: include(): Failed opening 'http://ref.zeyn.ru/size.txt' for inclusion (include_path='.:/usr/share/php:/usr/share/pear') in /var/www/admin/www/ref.zeyn.ru/gdz/menu.php on line 50

                        Рассказ о древнем финикийце

    I

     Молодой ученый Дютрейль, уже обративший на  себя  внимание  трудами  по
вопросу о головных уборах у карфагенян, и его бывший учитель, ныне  -  друг,
член-корреспондент академии надписей,  Бувери  работали  над  раскопками  на
западном берегу Африки, в области французского Конго, южнее Майамбы. То была
маленькая экспедиция, снаряженная на частные средства, в которой участвовало
первоначально человек восемь. Однако  большинство  участников,  не  выдержав
убийственного климата, уехало под тем или другим предлогом. Остались  только
Дютрейль, юношеский энтузиазм которого преодолевал все трудности, да  старик
Бувери, всю жизнь мечтавший принять участие  в  важных  раскопках  по  своей
специальности и в старости достигший этой  цели,  благодаря  покровительству
своего молодого друга. Раскопки были чрезвычайно интересны: никто до сих пор
не полагал, что финикийские колонии распространялись так  далеко  на  юг  по
западному берегу Африки, переходя за экватор. Каждый  день  работы  обогащал
науку и открывал новые  перспективы  на  положение  Финикии  и  ее  торговые
сношения в IX веке до Р. X.
     Работа, однако, была крайне тяжелой. Из всех европейцев с  Дютрейлем  и
Бувери оставался лишь их слуга Виктор, а все рабочие были местные  негры  из
племени бавилей. Правда, было решено, что на смену уехавшим прибудут  другие
археологи и привезут с  собой  как  рабочих-французов,  так  и  новый  запас
необходимых инструментов, оружия и съестных припасов, а также письма,  книги
и газеты, которых Дютрейль и Бувери были давно лишены. Но день  проходил  за
днем, а желанный пароход  не  являлся.  Консервов  становилось  все  меньше;
пропитываться приходилось охотой, и Дютрейля -особенно  тревожило  истощение
запаса патронов: в  случае  возмущения  туземцев,  которые  уже  становились
непокорны и угрюмы,  это  могло  грозить  большой  опасностью.  Кроме  того,
жестоко страдали французы от климата и нестерпимого зноя, который доходил до
того, что днем нельзя было прикоснуться к камню, не обжигая  руки.  Наконец,
угрожала смелым археологам местная злокачественная  лихорадка,  которой  уже
подверглось  в  свое  время  несколько  человек  из  числа  уехавших  членов
экспедиции.
     Дютрейль превозмогал все. Изо дня в день питался он мясом морских птиц,
отзывавшимся рыбой, и пил тепловатую воду из ближнего источника, но держал в
повиновении буйную толпу негров-рабочих и сам работал наравне с ними, да еще
находил время по ночам составлять  записки  и  подробный  инвентарь  добытым
археологическим сокровищам. В  маленькой  хижине,  построенной  нод  защитой
скалы, уже скопился целый музей изумительных вещей,  пролежавших  почти  три
тысячелетия в земле и теперь  возвращенных  миру,  чтобы  вскоре  произвести
целый переворот  в  финикологии.  Напротив,  Бувери,  хотя  ему  всей  душой
хотелось не отставать от своего молодого друга, явно слабел. Старику труднее
было бороться с лишениями и невзгодами. Не раз во время работ у  него  прямо
падали из рук лопата или ружье, и он сам почти в беспамятстве  опускался  на
землю. К тому же начались у  Бувери  приступы  местной  лихорадки.  Дютрейль
лечил его хиной и другими средствами, бывшими в походной  аптечке,  но  силы
старика все убывали: его  щеки  ввалились,  глаза  стали  гореть  нездоровым
блеском, по ночам его мучили припадки сухого кашля, озноба, жара и бреда.
     Дютрейль давно решил, что заставит своего друга,  как  только  прибудет
пароход, вернуться в Европу, но долгое  время  боялся  заговорить  об  этом.
Дютрейлю казалось, что старик непременно откажется - предпочтет, как ученый,
умереть на своем посту, тем более что в последние дни  часто  заговаривал  о
смерти. Однако, к удивлению
     Дютрейля, Бувери сам завел речь об отъезде, сказав,  что,  по-видимому,
им придется расстаться, что как ни горько  ему  покидать  начатое  дело,  но
болезнь принуждает его уехать, чтобы умереть в  родной  Франции.  В  глубине
души Дютрейль был почти  оскорблен  последним  замечанием  старика,  который
суеверное желание - быть  на  родине  в  минуту  смерти  -  мог  предпочесть
высокому интересу научных изысканий; но, объяснив это болезненным состоянием
Бувери, одобрил, конечно, решение друга и сказал все, что  в  таких  случаях
полагается: что лихорадка  не  так  опасна,  что  она  пройдет  с  переменой
климата, что они еще много будут работать вместе и т. п.
     Дня через два Бувери еще более изумил своего друга. В тот день раскопки
натолкнулись на новую богатую усыпальницу. Дютрейль был в восторге от такого
открытия, не мог ни говорить, ни думать ни о чем другом. Но  Бувери  вечером
позвал своего бывшего ученика к себе,  в  свою  половину  хижины,  и  просил
подписать духовное завещание.
      - Я очень виноват, - сказал Бувери, - что не сделал этого  раньше,  но
все было некогда. Всю жизнь я был занят только наукой, и  о  своих  делах  у
меня не было времени подумать. Так как мне  становится  все  хуже  и,  может
быть, я не выберусь отсюда, надо мне  оформить  свою  последнюю  волю.  Нас,
европейцев,  здесь  только  трое;  но  вас   и   Виктора   довольно,   чтобы
засвидетельствовать завещание.
     Чтобы не волновать старика, Дютрейль согласился. Завещание  было  самое
обыкновенное. Бувери назначал небольшие деньги, которыми  располагал,  своей
племяннице, так как не был женат и других  родственников  у  него  не  было.
Маленькие суммы отказывал старик своей  старой  служанке,  домовладельцу,  в
доме  которого  прожил  40  лет,  и  разным  другим  лицам.  Свои  коллекции
финикийских и карфагенских древностей, собранные  за  долгую  жизнь,  старый
ученый завещал Лувру, а отдельные вещицы - друзьям, в том числе и Дютрейлю.
     Дойдя, наконец,  до  последнего  пункта  завещания,  Бувери,  волнуясь,
сказал:
      - Этого, собственно говоря, и не следовало включать в  завещание.  Это
просто - моя просьба к вам лично, Дютрейль. Но все же выслушайте.
     Просьба состояла в том, чтобы после смерти Бувери перевезти его тело во
Францию и похоронить в родном городе, рядом с могилой его матери. Читая этот
последний пункт завещания, старик не мог удержаться от  слез.  Прерывающимся
голосом он начал умолять во что бы то ни стало исполнить его просьбу.
     Дютрейль сделал над собой усилие,  чтобы  не  рассердиться,  и  ответил
сколько мог мягче и ласковее:
      - Черт возьми, дорогой друг! Ведь я решительно не  признаю,  чтобы  вы
были так больны, как думаете. Если я согласился  подписать  ваше  завещание,
то, во-первых, чтобы сделать вам приятное, а во-вторых, потому, что привести
в порядок свои дела никогда не лишнее. Но так как я твердо  уверен,  что  вы
поправитесь и сами будете потом  смеяться  над  своей  мнительностью,  то  и
позволю себе сделать вам некоторые возражения.
     Со всей осторожностью Дютрейль указал Бувери, что его просьба  вряд  ли
исполнима: под руками не было ни средств, чтобы  набальзамировать  тело,  ни
герметически закрывающегося гроба. Да и  чем,  наконец,  хуже  лежать  после
смерти под африканскими пальмами, рядом с гробницами великого прошлого,  чем
на каком-то провинциальном французском кладбище! Единственное, что  можно  в
таких обстоятельствах обещать кому бы то ни  было,  это  -  похоронить  тело
первоначально здесь, в Африке, а потом перевезти его во Францию, хотя и  это
затруднительно, хлопотно, а главное - бесполезно.
      - Этого-то я и боялся! - с отчаянием воскликнул старик, - боялся,  что
именно так вы мне ответите. Но  я  умоляю,  я  заклинаю  вас  исполнить  мою
просьбу, чего бы это вам ни стоило, хотя бы... хотя  бы  пришлось  для  того
временно бросить раскопки!
     Бувери убеждал, упрашивал, плакал.  В  конце  концов,  чтобы  успокоить
старика, Дютрейль должен был согласиться, дать  ему  честное  слово  и  даже
клятву, Завещание было подписано.



 

    II

 

     На другой день, еще до восхода солнца, работы возобновились. Приступили
к раскопкам той роскошной усыпальницы,  на  которую  натолкнулись  накануне.
Пв-ви-д"мому, финикийское поселение оказывалось гораздо более  значительным,
чем  полагали  раньше.  По  крайней  мере,  раскапываемая  усыпальница  явно
принадлежала семье богатой и сильной, несколько поколений которой не  только
провело всю жизнь под негостеприимным небом экваториальной Африки, но  здесь
же приготовило себе и место вечного  упокоения.  Гробница  была  сложена  из
массивных глыб камня и украшена барельефами. Дютрейль неутомимо распоряжался
работами и часто сам брал заступ в руки.
     С большим трудом удалось открыть вход  в  гробницу:  огромную  железную
дверь, которую, несмотря на  28  столетий,  прошедших  с  тех  пор,  как  ее
заперли, пришлось осторожно ломать ломами. Пробив, наконец,  себе  проход  и
дав свежему воздуху  проникнуть  в  глубь  гробницы,  Дютрейль  и  Бувери  с
факелами в руках сами вошли туда. Картина, представившаяся их взорам,  могла
свести  с  ума  археологов.  Усыпальница  оказалась  совершенно  нетронутой.
Посредине возвышались каменные гроба  на  каменных  же  подставках  в  форме
фантастических  чудовищ,  а  кругом  было  расставлено  множество  предметов
домашнего обихода, характерные двурогие лампочки, военные  снаряды,  фигурки
богов и другие вещи, назначение которых трудно было определить сразу.
     Но самое поразительное было то, что  внутренние  стены  гробницы  почти
сплошь были покрыты живописью и надписями. От притока свежего воздуха  цвета
картин, как то бывает всегда,  быстро  потускнели,  но  надписи,  выписанные
каким-то черным составом и даже на некоторую  глубину  врезанные  в  камень,
казались только вчера сделанными. Это особенно восхищало Дютрейля,  так  как
финикийских надписей до сих пор известно очень немного. Он уже  мечтал,  что
здесь могут обнаружиться совершенно новые исторические  данные  -  известия,
напр., о сношениях Финикии с Атлантидой, о чем племянник Шлиммана прочитал в
финикийской надписи на сосуде, найденном в Сирии.
     Несмотря на палящий зной, Дютрейль озаботился перенести  все  найденные
вещи в музей и не успокоился,  пока  последняя  двурогая  лампочка  не  была
помещена в надежное место. После того, тщательно заперев  вход  в  гробницу,
молодой ученый прилег отдохнуть, но, едва жар начал чуть-чуть  спадать,  был
уже вновь за работой. Он занялся списыванием и  разбором  надписей  -  дело,
которое, при всем его великолепном знании языка,  было  весьма  сложным.  До
вечера Дютрейлю удалось списать лишь незначительную  часть  надписей  и  еще
меньшее число, хотя бы приблизительно, дешифровать.
     Ночью, сидя в своей хижине, при скудном свете лампы,  Дютрейль  делился
своими открытиями с Бувери и просил его помощи в толковании  разных  трудных
выражений. Ряд надписей был явно простой генеалогией, восходящей до 10 и  12
колена. Но одна содержала заклинание против  нарушителей  могильного  покоя.
Вот как, приблизительно, толковал ее Дютрейль:
     "Именем Астарты, нисходившей во Ад,  да  будет  мир  погребенному  мне,
Элули, сыну Элули. Да лежу я здесь тысячу  лет  и  еще  вечность.  Родных  и
близких, соотечественников и чужеземцев, друга и врага  заклинаю  я:  да  не
коснешься ни праха моего, ни золота моего, ни вещей, данных мне.  Если  люди
будут склонять тебя, не слушай их.  Ты  же,  дерзкий,  читающий  эти  слова,
которые ни один человеческий глаз не  должен  бы  у;::е  видеть,  да  будешь
проклят и на земле, и в недрах се, где не едят и не  пьют.  Да  не  получишь
места упокоения у Рефаимов, да не будешь погребен в гробнице, да  не  имеешь
ни сына, ни потомства. Да не будет тебе солнце теплым,  да  не  держит  тебя
дерево на воде, да  не  отойдет  от  тебя  ни  на  час  демон  мучительства,
безобразный, беспощадный, не знающий слабости".
     Надпись еще продолжалась, но конец ее был  непонятен.  Бувери  выслушал
перевод  надписи  в  глубоком  молчании  и  не  захотел  принять  участия  в
дешифровке ее окончания. Сославшись  на  нездоровье,  он  удалился  на  свою
половину за дощатую перегородку. Но Дютрейль еще долго просидел  над  своими
записками, справляясь с привезенными книгами, думая над каждым выражением  и
стараясь понять все изгибы мысли писавшего.



 

    III



     Поздно  ночью,  когда  Дютрейль  уже  спал  сном  глубоко   утомленного
человека, его вдруг разбудил Бувери. Старик  зажег  свечу  и  при  ее  свете
казался еще бледнее, чем обыкновенно. Волоса его были всклокочены, весь  вид
обличал крайнюю степень ужаса.
      - Что с вами, Бувери? - спросил Дютрейль. - Вы нездоровы?
     Как ни трудно было бороться со сном, Дютрейль сделал над собой  усилие,
помня, что его старый друг тяжело болен. Но Бувери, не  отвечая  на  вопрос,
сам спросил задыхающимся голосом:
      - Вы тоже его видели.
      - Кого я мог видеть? - возразил Дютрейль. - Я так устаю за  день,  что
сплю без снов.
      - Это не был сон, - печально проговорил Бувери, - и я  видел,  как  от
меня он прошел к вам.
      - Кто?
      - Тот финикиец, могилу которого мы раскопали.
      - Вы бредите, милый Бувери, - сказал Дютрейль, - у вас жар,  я  сейчас
приготовлю для вас прием лекарства.
      - Я не брежу, - упрямо возразил старик, - я  хорошо  рассмотрел  этого
человека. Он был бритый, без бороды, но лицо в морщинах, одет, как воин;  он
стал у моей постели, посмотрел на меня грозно и сказал...
      - Постойте,   -   прервал   Дютрейль,   стараясь   вернуть   друга   к
рассудительности, - на каком же языке он с вами заговорил?
      - По-финикийски. Не знаю, может быть, в другое время я и не  понял  бы
финикийской речи, но в ту минуту понимал все, от слова до слова.
      - Что же вам сказало привидение?
      - Он мне сказал: "Я - Элули, сын Элули,  тот,  чей  мирный  покой  вы,
чужеземцы, нарушили, не побоясь заклятия. За то я отомщу  тебе,  моя  участь
постигнет и тебя. И твой прах  не  успокоится  в  родной  земле,  но  станет
добычей шакалов и гиен. И я буду мучить тебя во сне и наяву, всю твою  жизнь
и после жизни, и до скончания веков". Это он сказал и ушел к вам, и я думал,
что вы тоже его видели.
     Дютрейль не сомневался, что с его другом - болезненный припадок,  легко
объяснимый влиянием зноя, постоянными мыслями о смерти и волнением после  их
замечательного открытия. Желая образумить  старика,  Дютрейль  не  стал  ему
напоминать, что привидения -  обман  зрения,  но  постарался  объяснить  всю
неправдоподобность данного видения.
      - Мы раскопали, - говорил  Дютрейль,  -  могилу  не  для  того,  чтобы
оскорбить лежащий там прах или чтобы поживиться собранным там добром, но  из
бескорыстных научных целей. Элули, сыну Элули, нет причин на нас  гневаться.
Наука воскрешает прошлое, и мы,  восстанов-ляя  финикийскую  древность,  тем
самым  воскрешаем  и  этого  Элули.  Старый  финикиец  скорее  должен   быть
благодарен нам за то, что мы вызываем его из забвения: кто без нас, в.  наши
дни, знал бы, что за тысячу лет до Рождества Христова  жил  в  Африке  некий
Элули, сын Элули? Дютрейль говорил со  стариком,  как  с  больным  ребенком.
Сначала Бувери не слушал никаких доводов и требовал явно невозможного: чтобы
все вещи были немедленно отнесены  обратно  в  гробницу  и  сама  она  опять
засыпана. Понемногу, однако, стал уступать  и  согласился  отложить  решение
вопроса до утра.  После  того  Дютрейль  собственноручно  уложил  старика  в
постель, закутал одеялами, так как у него начался озноб, и сидел около, пока
больной не уснул тяжелым, беспокойным  сном.  "Как  разрушительно  действует
болезнь даже на самые ясные умы!" - грустно думал Дютрейль.



 

    IV

 

     На другой день диалектика и очевидность доводов Дютрейля одержали верх,
Бувери согласился, что его видение было лихорадочным бредом. Согласился и  с
тем, что вновь засыпать раскопанную гробницу  было  бы  преступлением  перед
наукой  и  человечеством.  Работы  продолжались  с  прежним  усердием.  И  в
усыпальнице Элули, и в соседних могилах было найдено еще  много  драгоценных
для историка предметов. Друзья ждали только прихода парохода с  необходимыми
инструментами и рабочими-европейцами, чтобы приступить к раскопкам города.
     Однако здоровье Бувери не поправлялось. Лихорадка не оставляла его;  по
ночам  он  часто  кричал  и  вскакивал  в  безумном  ужасе.  Однажды  старик
признался, что опять  видел  перед  собой  финикийца  Элули.  Дютрейль  счел
полезным вышутить своего друга,  и  Бувери  более  не  заговаривал  о  своих
видениях. Но все же он таял с каждым днем и  даже  стал  проявлять  признаки
психического расстройства: боялся темноты и ночи, не хотел входить в  музей,
а потом и вовсе устранился от раскопок. Дютрейль покачивал головой и  все  с
большим нетерпением ждал прибытия парохода, надеясь, что морское путешествие
и возвращение во Францию принесет старику пользу.
     Но друзья не дождались парохода. Когда он, наконец,  прибыл,  на  месте
маленького поселка, устроенного членами экспедиции, не  было  ничего,  кроме
груды пепла и обгорелых досок. Было явно, что  негры-рабочие  взбунтовались,
убили европейцев и разграбили их имущество, унеся и вещи из устроенного  ими
музея. Великие открытия,  сделанные  Дютрейлем  и  Бувери,  которые  мечтали
обогатить финикологию, погибли для человечества.




 

    Примечание

     


     ЭЛУЛИ, СЫН ЭЛУЛИ

     Впервые напечатано: Русские ведомости, 1915, Љ 296, 25 декабря. Вошло в
кн.: Брюсов В. Рея Сильвия. Элули, сын Элули. М., 1916 (серия "Универсальная
библиотека"), с. 48 - 62. Печатается по тексту этого издания.
     В рассказе отразились археологические интересы Брюсова,  в  особенности
усилившиеся в середине 1910-х годов, во время  работы  над  книгой  "Учители
учителей. Древнейшие культуры человечества и их взаимоотношение" (напечатана
в журнале "Летопись" в 1917 г.), которая "представляет смелую  и  интересную
попытку обобщить данные обо всех известных  к  1917  г.  древних  культурах,
полученные в результате раскопок и иными путями"; "несомненно, больше  всего
его  как  историка-мыслителя  привлекала  идея  обобщения   и   философского
истолкования   итогов   многочисленных   археологических,   этнографических,
географических и исторических разысканий и  конкретных  данных,  накопленных
мировой наукой во второй половине XIX и в начале XX в." (Б е р к о в  П.  Н.
Проблемы истории мировой культуры  в  литературно-художественном  и  научном
творчестве Валерия Брюсова. - В кн.: Брюсовские чтения  1962  года.  Ереван,
1963, с. 39, 44; см. также: Г а л у с т о в А. А. В. Я. Брюсов  и  некоторые
вопросы истории древнего мира. - Там же, с. 246 - 259). Известно, что Брюсов
сам вынашивал идею археологической  поездки  в  Западную  Африку.  Племянник
поэта Н. А. Рихтер свидетельствует  в  неопубликованных  воспоминаниях,  что
"давнишней мечтой Валерия Яковлевича было посетить район  Тимбукту,  селение
Тимгит.  По  мнению  Валерия  Яковлевича,  здесь  были  расположены  колонии
Атлантиды и была надежда найти какие-то следы поселений и  остатки  культуры
атлантов.  Война  1914  -  1918  гг.  помешала  осуществить  это  намерение"
(примечания М. В. Васильева и Р. Л. Щербакова в кн.: Брюсов В. Собр. соч.  в
7-ми т., т. 7. М., 1975, с. 490).
     Непосредственным источником сюжета рассказа могла послужить  экспедиция
немецкого  путешественника  Лео  Фробениуса  (1908)  на  юго-западный  берег
Африки, в область между Того и Либерией; раскопки Фробениуса выявили остатки
древней цивилизации йоруба. Впрочем, характеризуя в книге "Учители учителей"
находки Фробениуса, Брюсов подчеркивает, что "все эти вещи не носят на  себе
ни малейших следов позднейшего финикийского влияния, что чрезвычайно  важно,
ибо финикийцы, отважные мореплаватели, заплывали и за Гибралтарский  пролив,
устраивая колонии или временные стоянки по всему  западному  берегу  Африки"
(Брюсов В. Собр. соч. в 7-ми т., т. 7, с. 428).

     Стр. 289. ...племянник  Шлиммана  прочитал  в  финикийской  надписи  на
сосуде, найденном в Сирии. - Речь идет об археологических разысканиях  Пауля
Шлимана, внука Генриха  Шлимана  (1822  -  1890)  -  знаменитого  археолога,
открывшего Трою. В книге "Учители учителей" Брюсов анализирует сообщения  П.
Шлимана  и  находит  их  "полными  научных  несообразностей   и   внутренних
противоречий", а приводимую им финикийскую надпись - совершенно  невероятной
(Брюсов В. Собр. соч. в 7-ми т., т. 7, с. 424 - 427).  Сам  Брюсов,  однако,
верил в преемственность финикийской  культуры  по  отношению  к  легендарной
Атлантиде. В венке  сонетов  "Светоч  мысли"  (1918)  он  пишет,  что  свет,
зародившийся в Атлантиде, "просверкал у Аймара и в Тире" (Тир -  финикийский
город) (Брюсов В. Собр. соч. в 7-ми т., т. 3. М., 1974, с. 383).

     Стр. 290. ...Астарты, нисходившей во Ад... - Астарта - древнесе-митское
божество, соответствует Иштар в аккадской мифологии (см. примеч. к с.  155).
"По халдейской мифологии, богиня Истар (Астарта) сошла в подземное  царство,
в жилище Иркаллы и вывела мертвых к жизни", - писал Брюсов  в  примечании  к
своему стихотворению "Из ада изведенные" (1905) в сб. "Stephanos".

     ...места упокоения у Рефаимов... - Рефаимы  (древнеевр.  "исполины")  -
древнейшие обитатели Палестины. В некоторых библейских книгах  (Книга  Иова,
XXVI, 5; Книга пророка Исайи, XIV, 9  -  10;  XXVI,  14,  19  и  др.)  слово
"рефаимы" означает умерших.

Тишина

Warning: include(): http:// wrapper is disabled in the server configuration by allow_url_include=0 in /var/www/admin/www/ref.zeyn.ru/gdz/menu.php on line 50

Warning: include(http://ref.zeyn.ru/size.txt): failed to open stream: no suitable wrapper could be found in /var/www/admin/www/ref.zeyn.ru/gdz/menu.php on line 50

Warning: include(): Failed opening 'http://ref.zeyn.ru/size.txt' for inclusion (include_path='.:/usr/share/php:/usr/share/pear') in /var/www/admin/www/ref.zeyn.ru/gdz/menu.php on line 50

1

Все рожь кругом, как степь живая,
Ни замков, ни морей, ни гор...
Спасибо, сторона родная,
За твой врачующий простор!
За дальним Средиземным морем,
Под небом ярче твоего,
Искал я примиренья с горем,
И не нашел я ничего!
Я там не свой: хандрю, немею,
Не одолев свою судьбу,
Я там погнулся перед нею,
Но ты дохнул — и сумею,
Быть может, выдержать борьбу!

Я твой. Пусть ропот укоризны
За мною по пятам бежал,
Не небесам чужой отчизны -
Я песни родине слагал!
И ныне жадно поверяю
Мечту любимую мою
И в умиленье посылаю
Всему привет... Я узнаю
Суровость рек, всегда готовых
С грозою выдержать войну,
И ровный шум лесов сосновых,
И деревенек тишину,
И нив широкие размеры...
Храм божий на горе мелькнул
И детски чистым чувством веры
Внезапно на душу пахнул.
Нет отрицанья, нет сомненья,
И шепчет голос неземной:
Лови минуту умиленья,
Войди с открытой головой!
Как ни тепло чужое море,
Как ни красна чужая даль,
Не ей поправить наше горе,
Размыкать русскую печаль!
Храм воздыханья, храм печали -
Убогий храм земли твоей:
Тяжеле стонов не слыхали
Ни римский Петр, ни Колизей!
Сюда народ, тобой любимый,
Своей тоски неодолимой
Святое бремя приносил -
И облегченный уходил!
Войди! Христос наложит руки
И снимет волею святой
С души оковы, с сердца муки
И язвы с совести больной...

Я внял... я детски умилился...
И долго я рыдал и бился
О плиты старые челом,
Чтобы простил, чтоб заступился,
Чтоб осенил меня крестом
Бог угнетенных, бог скорбящих,
Бог поколений, предстоящих
Пред этим скудным алтарем!

2

Пора! За рожью колосистой
Леса сплошные начались,
И сосен аромат смолистый
До нас доходит... "Берегись!"
Уступчив, добродушно смирен,
Мужик торопится свернуть...
Опять пустынно-тих и мирен
Ты, русский путь, знакомый путь!
Прибитая к земле слезами
Рекрутских жен и матерей,
Пыль не стоит уже столбами
Над бедной родиной моей.
Опять ты сердцу посылаешь
Успокоительные сны,
И вряд ли сам припоминаешь,
Каков ты был во дни войны,-
Когда над Русью безмятежной
Восстал немолчный скрип тележный,
Печальный, как народный стон!
Русь поднялась со всех сторон,
Все, что имела, отдавала
И на защиту высылала
Со всех проселочных путей
Своих покорных сыновей.
Войска водили офицеры,
Гремел походный барабан,
Скакали бешено курьеры;
За караваном караван
Тянулся к месту ярой битвы -
Свозили хлеб, сгоняли скот.
Проклятья, стоны и молитвы
Носились в воздухе... Народ
Смотрел довольными глазами
На фуры с пленными врагами,
Откуда рыжих англичан,
Французов с красными ногами
И чалмоносных мусульман
Глядели сумрачные лица...
И, все минуло... все молчит...
Так мирных лебедей станица,
Внезапно спугнута, летит
И, с криком обогнув равнину
Пустынных, молчаливых вод,
Садится дружно на средину
И осторожнее плывет...

3

Свершилось! Мертвые отпеты,
Живые прекратили плач,
Окровавленные ланцеты
Очистил утомленный врач.
Военный поп, сложив ладони,
Творит молитву небесам.
И севастопольские кони
Пасутся мирно... Слава вам!
Вы были там, где смерть летает,
Вы были в сечах роковых
И, как вдовец жену меняет,
Меняли всадников лихих.

Война молчит — и жертв не просит,
Народ, стекаясь к алтарям,
Хвалу усердную возносит
Смирившим громы небесам.
Народ-герой! в борьбе суровой
Ты не шатнулся до конца,
Светлее твой венец терновый
Победоносного венца!

Молчит и он... как труп безглавый,
Еще в крови, еще дымясь;
Не небеса, ожесточась,
Его снесли огнем и лавой:
Твердыня, избранная славой,
Земному грому поддалась!
Три царства перед ней стояло,
Перед одной... таких громов
Еще и небо не метало
С нерукотворных облаков!
В ней воздух кровью напоили,
Изрешетили каждый дом
И, вместо камня, намостили
Ее свинцом и чугуном.
Там по чугунному помосту
И море под стеной течет.
Носили там людей к погосту,
Как мертвых пчел, теряя счет...
Свершилось! Рухнула твердыня,
Войска ушли... кругом пустыня,
Могилы... Люди в той стране
Еще не верят тишине,
Но тихо... В каменные раны
Заходят сизые туманы,
И черноморская волна
Уныло в берег славы плещет...
Над всею Русью тишина,
Но — не предшественница сна:
Ей солнце правды в очи блещет,
И думу думает она.

4

А тройка все летит стрелой.
Завидев мост полуживой,
Ямщик бывалый, парень русский,
В овраг спускает лошадей
И едет по тропинке узкой
Под самый мост... оно верней!
Лошадки рады: как в подполье,
Прохладно там... Ямщик свистит
И выезжает на приволье
Лугов... родной, любимый вид...
Там зелень ярче изумруда,
Нежнее шелковых ковров,
И, как серебряные блюда,
На ровной скатерти лугов
Стоят озера... Ночью темной
Мы миновали луг поемный,
И вот уж едем целый день
Между зелеными стенами
Густых берез. Люблю их тень
И путь, усыпанный листами!
Здесь бег коня неслышно тих,
Легко в их сырости приятной,
И веет на душу от них
Какой-то глушью благодатной.
Скорей туда — в родную глушь!
Там можно жить, не обижая
Ни божьих, ни ревижских душ
И труд любимый довершая.
Там стыдно будет унывать
И предаваться грусти праздной,
Где пахарь любит сокращать
Напевом труд однообразный.
Его ли горе не скребет?-
Он бодр, он за сохой шагает.
Без наслажденья он живет,
Без сожаленья умирает.
Его примером укрепись,
Сломившийся под игом горя!
За личным счастьем не гонись
И богу уступай — не споря...

Неведомому богу

Warning: include(): http:// wrapper is disabled in the server configuration by allow_url_include=0 in /var/www/admin/www/ref.zeyn.ru/gdz/menu.php on line 50

Warning: include(http://ref.zeyn.ru/size.txt): failed to open stream: no suitable wrapper could be found in /var/www/admin/www/ref.zeyn.ru/gdz/menu.php on line 50

Warning: include(): Failed opening 'http://ref.zeyn.ru/size.txt' for inclusion (include_path='.:/usr/share/php:/usr/share/pear') in /var/www/admin/www/ref.zeyn.ru/gdz/menu.php on line 50
Не ты ли душу оживишь?
Не ты ли ей откроешь тайны?
Не ты ли песни окрылишь,
Что так безумны, так случайны?..

О, верь! Я жизнь тебе отдам,
Когда бессчастному поэту
Откроешь двери в новый храм,
Укажешь путь из мрака к свету!..

Не ты ли в дальнюю страну,
В страну неведомую ныне,
Введешь меня - я вдаль взгляну
И вскрикну: "Бог! Конец пустыне!"

22 сентября 1899

Rambler's Top100
Copyright © ZeynWeb
Все материалы представлены исключительно для ознакомления. Ни создатели сайта, ни хостинг-провайдер, ни кто-либо еще не несут никакой ответственности за собранные здесь материалы. Все авторские права принадлежат их владельцам. Если владелец авторских прав не желает, чтобы его произведения были доступны через наш сайт, ему достаточно сообщить нам об этом.