Поиск:   
Классическая литература | Сочинения | ЕГЭ 2011 | Биографии Авторов | Краткие изложения | ГДЗ | Английский | Рефераты | Интересные статьи | Контакты
Поддержите ресурс, разместив нашу кнопку на своем сайте
получить код >>
  Реклама:

ГДЗ - Готовые Домашние Задания

Собрание различных готовых домашних заданий (ГДЗ) для школьников по различным дисциплинам школьной программы!



Физика

ГДЗ | Физика

7 класс | 8 класс | 9 класс | 10 класс | 11 класс | Сборники задач


 

Случайные авторы

Тургенев Иван Сергеевич

Русский писатель, поэт. (28 октября (9 ноября) 1818 — 22 августа (3 сентября) 1883)

Салтыков-Щедрин Михаил Евграфович

Русский писатель. (15 (27) января 1826 — 28 апреля (10 мая) 1889)

Грибоедов Александр Сергеевич

Русский драматург, поэт, дипломат и композитор. (4 (15) января 1795 — 30 января (11 февраля) 1829)

Смотреть всех авторов

Случайные произведения

Влас

Warning: include(): http:// wrapper is disabled in the server configuration by allow_url_include=0 in /var/www/admin/www/ref.zeyn.ru/gdz/menu.php on line 50

Warning: include(http://ref.zeyn.ru/size.txt): failed to open stream: no suitable wrapper could be found in /var/www/admin/www/ref.zeyn.ru/gdz/menu.php on line 50

Warning: include(): Failed opening 'http://ref.zeyn.ru/size.txt' for inclusion (include_path='.:/usr/share/php:/usr/share/pear') in /var/www/admin/www/ref.zeyn.ru/gdz/menu.php on line 50

В армяке с открытым воротом,
С обнаженной головой,
Медленно проходит городом
Дядя Влас — старик седой.

На груди икона медная:
Просит он на божий храм,-
Весь в веригах, обувь бедная,
На щеке глубокий шрам;

Да с железным наконешником
Палка длинная в руке...
Говорят, великим грешником
Был он прежде. В мужике

Бога не было; побоями
В гроб жену свою вогнал;
Промышляющих разбоями,
Конокрадов укрывал;

У всего соседства бедного
Скупит хлеб, а в черный год
Не поверит гроша медного,
Втрое с нищего сдерет!

Брал с родного, брал с убогого,
Слыл кащеем-мужиком;
Нрава был крутого, строгого...
Наконец и грянул гром!

Власу худо; кличет знахаря -
Да поможешь ли тому,
Кто снимал рубашку с пахаря,
Крал у нищего суму?

Только пуще всё неможется.
Год прошел — а Влас лежит,
И построить церковь божится,
Если смерти избежит.

Говорят, ему видение
Всё мерещилось в бреду:
Видел света преставление,
Видел грешников в аду;

Мучат бесы их проворные,
Жалит ведьма-егоза.
Ефиопы — видом черные
И как углие глаза,

Крокодилы, змии, скорпии
Припекают, режут, жгут...
Воют грешники в прискорбии,
Цепи ржавые грызут.

Гром глушит их вечным грохотом,
Удушает лютый смрад,
И кружит над ними с хохотом
Черный тигр-шестокрылат.

Те на длинный шест нанизаны,
Те горячий лижут пол...
Там, на хартиях написаны,
Влас грехи свои прочел...

Влас увидел тьму кромешную
И последний дал обет...
Внял господь — и душу грешную
Воротил на вольный свет.

Роздал Влас свое имение,
Сам остался бос и гол
И сбирать на построение
Храма божьего пошел.

С той поры мужик скитается
Вот уж скоро тридцать лет,
Подаянием питается -
Строго держит свой обет.

Сила вся души великая
В дело божие ушла,
Словно сроду жадность дикая
Непричастна ей была...

Полон скорбью неутешною,
Смуглолиц, высок и прям,
Ходит он стопой неспешною
По селеньям, городам.

Нет ему пути далекого:
Был у матушки Москвы,
И у Каспия широкого,
И у царственной Невы.

Ходит с образом и с книгою,
Сам с собой всё говорит
И железною веригою
Тихо на ходу звенит.

Ходит в зимушку студеную,
Ходит в летние жары,
Вызывая Русь крещеную
На посильные дары,-

И дают, дают прохожие...
Так из лепты трудовой
Вырастают храмы божии
По лицу земли родной...

Повесть о том, как поссорился Иван Иванович с Иваном Никифоровичем

Warning: include(): http:// wrapper is disabled in the server configuration by allow_url_include=0 in /var/www/admin/www/ref.zeyn.ru/gdz/menu.php on line 50

Warning: include(http://ref.zeyn.ru/size.txt): failed to open stream: no suitable wrapper could be found in /var/www/admin/www/ref.zeyn.ru/gdz/menu.php on line 50

Warning: include(): Failed opening 'http://ref.zeyn.ru/size.txt' for inclusion (include_path='.:/usr/share/php:/usr/share/pear') in /var/www/admin/www/ref.zeyn.ru/gdz/menu.php on line 50

Глава I


ИВАН ИВАНОВИЧ И ИВАН НИКИФОРОВИЧ

Славная бекеша у Ивана Ивановича! отличнейшая! А какие смушки! Фу ты,
пропасть, какие смушки! сизые с морозом! Я ставлю бог знает что, если у
кого-либо найдутся такие! Взгляните, ради бога, на них, - особенно если он
станет с кем-нибудь говорить, - взгляните сбоку: что это за объядение!
Описать нельзя: бархат! серебро! огонь! Господи боже мой! Николай
Чудотворец, угодник божий! отчего же у меня нет такой бекеши! Он сшил ее
тогда еще, когда Агафия Федосеевна не ездила в Киев. Вы знаете Агафию
Федосеевну? та самая, что откусила ухо у заседателя.
Прекрасный человек Иван Иванович! Какой у него дом в Миргороде! Вокруг
него со всех сторон навес на дубовых столбах, под навесом везде скамейки.
Иван Иванович, когда сделается слишком жарко, скинет с себя и бекешу и
исподнее, сам останется в одной рубашке и отдыхает под навесом и глядит, что
делается во дворе и на улице. Какие у него яблони и груши под самыми окнами!
Отворите только окно - так ветви и врываются в комнату. Это все перед домом;
а посмотрели бы, что у него в саду! Чего там нет! Сливы, вишни, черешни,
огородина всякая, подсолнечники, огурцы, дыни, стручья, даже гумно и
кузница.
Прекрасный человек Иван Иванович! Он очень любит дыни. Это его любимое
кушанье. Как только отобедает и выйдет в одной рубашке под навес, сейчас
приказывает Гапке принести две дыни. И уже сам разрежет, соберет семена в
особую бумажку и начнет кушать. Потом велит Гапке принести чернильницу и
сам, собственною рукою, сделает надпись над бумажкою с семенами: "Сия дыня
съедена такого-то числа". Если при этом был какой-нибудь гость, то:
"участвовал такой-то".
Покойный судья миргородский всегда любовался, глядя на дом Ивана
Ивановича. Да, домишко очень недурен. Мне нравится, что к нему со всех
сторон пристроены сени и сенички, так что если взглянуть на него издали, то
видны одни только крыши, посаженные одна на другую, что весьма походит на
тарелку, наполненную блинами, а еще лучше на губки, нарастающие на дереве.
Впрочем, крыши все крыты очеретом; ива, дуб и две яблони облокотились на них
своими раскидистыми ветвями. Промеж дерев мелькают и выбегают даже на улицу
небольшие окошки с резными выбеленными ставнями.
Прекрасный человек Иван Иванович! Его знает и комиссар полтавский!
Дорош Тарасович Пухивочка, когда едет из Хорола, то всегда заезжает к нему.
А протопоп отец Петр, что живет в Колиберде, когда соберется у него человек
пяток гостей, всегда говорит, что он никого не знает, кто бы так исполнял
долг христианский и умел жить, как Иван Иванович.
Боже, как летит время! уже тогда прошло более десяти лет, как он
овдовел. Детей у него не было. У Гапки есть дети и бегают часто по двору.
Иван Иванович всегда дает каждому из них или по бублику, или по кусочку
дыни, или грушу. Гапка у него носит ключи от комор и погребов; от большого
же сундука, что стоит в его спальне, и от средней коморы ключ Иван Иванович
держит у себя и не любит никого туда пускать. Гапка, девка здоровая, ходит в
запаске, с свежими икрами и щеками.
А какой богомольный человек Иван Иванович! Каждый воскресный день
надевает он бекешу и идет в церковь. Взошедши в нее, Иван Иванович,
раскланявшись на все стороны, обыкновенно помещается на крылосе и очень
хорошо подтягивает басом. Когда же окончится служба, Иван Иванович никак не
утерпит, чтоб не обойти всех нищих. Он бы, может быть, и не хотел заняться
таким скучным делом, если бы не побуждала его к тому природная доброта.
- Здорово, небого1! - обыкновенно говорил он, отыскавши самую
искалеченную бабу, в изодранном, сшитом из заплат платье. - Откуда ты,
бедная?
- Я, паночку, из хутора пришла: третий день, как не пила, не ела,
выгнали меня собственные дети.
- Бедная головушка, чего ж ты пришла сюда?
- А так, паночку, милостыни просить, не даст ли кто-нибудь хоть на
хлеб.
- Гм! что ж, тебе разве хочется хлеба? - обыкновенно спрашивал Иван
Иванович.
- Как не хотеть! голодна, как собака.
- Гм! - отвечал обыкновенно Иван Иванович. - Так тебе, может, и мяса
хочется?
- Да все, что милость ваша даст, всем буду довольна.
- Гм! разве мясо лучше хлеба?
- Где уж голодному разбирать. Все, что пожалуете, все хорошо.
При этом старуха обыкновенно протягивала руку.
- Ну, ступай же с богом, - говорил Иван Иванович. - Чего ж ты стоишь?
ведь я тебя не бью! - и, обратившись с такими расспросами к другому, к
третьему, наконец возвращается домой или заходит выпить рюмку водки к соседу
Ивану Никифоровичу, или к судье, или к городничему.
Иван Иванович очень любит, если ему кто-нибудь сделает подарок или
гостинец. Это ему очень нравится.
Очень хороший также человек Иван Никифорович. Его двор возле двора
Ивана Ивановича. Они такие между собою приятели, какие свет не производил.
Антон Прокофьевич Пупопуз, который до сих пор еще ходит в коричневом сюртуке
с голубыми рукавами и обедает по воскресным дням у судьи, обыкновенно
говорил, что Ивана Никифоровича и Ивана Ивановича сам черт связал
веревочкой. Куда один, туда и другой плетется.
Иван Никифорович никогда не был женат. Хотя проговаривали, что он
женился, но это совершенная ложь. Я очень хорошо знаю Ивана Никифоровича и
могу сказать, что он даже не имел намерения жениться. Откуда выходят все эти
сплетни? Так, как пронесли было, что Иван Никифорович родился с хвостом
назади. Но эта выдумка так нелепа и вместе гнусна и неприлична, что я даже
не почитаю нужным опровергать пред просвещенными читателями, которым, без
всякого сомнения, известно, что у одних только ведьм, и то у весьма
немногих, есть назади хвост, которые, впрочем, принадлежат более к женскому
полу, нежели к мужескому.
Несмотря на большую приязнь, эти редкие друзья не совсем были сходны
между собою. Лучше всего можно узнать характеры их из сравнения: Иван
Иванович имеет необыкновенный дар говорить чрезвычайно приятно. Господи, как
он говорит! Это ощущение можно сравнить только с тем, когда у вас ищут в
голове или потихоньку проводят пальцем по вашей пятке. Слушаешь, слушаешь -
и голову повесишь. Приятно! чрезвычайно приятно! как сон после купанья. Иван
Никифорович, напротив; больше молчит, но зато если влепит словцо, то держись
только: отбреет лучше всякой бритвы. Иван Иванович худощав и высокого роста;
Иван Никифорович немного ниже, но зато распространяется в толщину. Голова у
Ивана Ивановича похожа на редьку хвостом вниз; голова Ивана Никифоровича на
редьку хвостом вверх. Иван Иванович только после обеда лежит в одной рубашке
под навесом; ввечеру же надевает бекешу и идет куда-нибудь - или к
городовому магазину, куда он поставляет муку, или в поле ловить перепелов.
Иван Никифорович лежит весь день на крыльце, - если не слишком жаркий день,
то обыкновенно выставив спину на солнце, - и никуда не хочет идти. Если
вздумается утром, то пройдет по двору, осмотрит хозяйство, и опять на покой.
В прежние времена зайдет, бывало, к Ивану Ивановичу. Иван Иванович
чрезвычайно тонкий человек и в порядочном разговоре никогда не скажет
неприличного слова и тотчас обидится, если услышит его. Иван Никифорович
иногда не обережется; тогда обыкновенно Иван Иванович встает с места и
говорит: "Довольно, довольно, Иван Никифорович; лучше скорее на солнце, чем
говорить такие богопротивные слова". Иван Иванович очень сердится, если ему
попадется в борщ муха: он тогда выходит из себя - и тарелку кинет, и хозяину
достанется. Иван Никифорович чрезвычайно любит купаться и, когда сядет по
горло в воду, велит поставить также в воду стол и самовар, и очень любит
пить чай в такой прохладе. Иван Иванович бреет бороду в неделю два раза;
Иван Никифорович один раз. Иван Иванович чрезвычайно любопытен. Боже
сохрани, если что-нибудь начнешь ему рассказывать, да не доскажешь! Если ж
чем бывает недоволен, то тотчас дает заметить это. По виду Ивана
Никифоровича чрезвычайно трудно узнать, доволен ли он или сердит; хоть и
обрадуется чему-нибудь, то не покажет. Иван Иванович несколько боязливого
характера. У Ивана Никифоровича, напротив того, шаровары в таких широких
складках, что если бы раздуть их, то в них можно бы поместить весь двор с
амбарами и строением. У Ивана Ивановича большие выразительные глаза
табачного цвета и рот несколько похож на букву ижицу; у Ивана Никифоровича
глаза маленькие, желтоватые, совершенно пропадающие между густых бровей и
пухлых щек, и нос в виде спелой сливы. Иван Иванович если попотчивает вас
табаком, то всегда наперед лизнет языком крышку табакерки, потом щелкнет по
ней пальцем и, поднесши, скажет, если вы с ним знакомы: "Смею ли просить,
государь мой, об одолжении?"; если же незнакомы, то: "Смею ли просить,
государь мой, не имея чести знать чина, имени и отечества, об одолжении?"
Иван же Никифорович дает вам прямо в руки рожок свой и прибавит только:
"Одолжайтесь". Как Иван Иванович, так и Иван Никифорович очень не любят
блох; и оттого ни Иван Иванович, ни Иван Никифорович никак не пропустят жида
с товарами, чтобы не купить у него эликсира в разных баночках против этих
насекомых, выбранив наперед его хорошенько за то, что он исповедует
еврейскую веру.
Впрочем, несмотря на некоторые несходства, как Иван Иванович, так и
Иван Никифорович прекрасные люди.



    Глава II,


ИЗ КОТОРОЙ МОЖНО УЗНАТЬ, ЧЕГО ЗАХОТЕЛОСЬ ИВАНУ ИВАНОВИЧУ, О ЧЕМ
ПРОИСХОДИЛ РАЗГОВОР МЕЖДУ ИВАНОМ ИВАНОВИЧЕМ И ИВАНОМ НИКИФОРОВИЧЕМ
И ЧЕМ ОН ОКОНЧИЛСЯ

Утром, это было в июле месяце, Иван Иванович лежал под навесом. День
был жарок, воздух сух и переливался струями. Иван Иванович успел уже
побывать за городом у косарей и на хуторе, успел расспросить встретившихся
мужиков и баб, откуда, куда и почему; уходился страх и прилег отдохнуть.
Лежа, он долго оглядывал коморы, двор, сараи, кур, бегавших по двору, и
думал про себя: "Господи боже мой, какой я хозяин! Чего у меня нет? Птицы,
строение, амбары, всякая прихоть, водка перегонная настоянная; в саду груши,
сливы; в огороде мак, капуста, горох... Чего ж еще нет у меня? .. Хотел бы я
знать, чего нет у меня?"
Задавши себе такой глубокомысленный вопрос, Иван Иванович задумался; а
между тем глаза его отыскали новые предметы, перешагнули чрез забор в двор
Ивана Никифоровича и занялись невольно любопытным зрелищем. Тощая баба
выносила по порядку залежалое платье и развешивала его на протянутой веревке
выветривать. Скоро старый мундир с изношенными обшлагами протянул на воздух
рукава и обнимал парчовую кофту, за ним высунулся дворянский, с гербовыми
пуговицами, с отъеденным воротником; белые казимировые панталоны с пятнами,
которые когда-то натягивались на ноги Ивана Никифоровича и которые можно
теперь натянуть разве на его пальцы.За ними скоро повисли другие, в виде
буквы Л. Потом синий козацкий бешмет, который шил себе Иван Никифорович
назад тому лет двадцать, когда готовился было вступить в милицию и отпустил
было уже усы. Наконец, одно к одному, выставилась шпага, породившая на шпиц,
торчавший в воздухе. Потом завертелись фалды чего-то похожего на кафтан
травяно-зеленого цвета, с медными пуговицами величиною в пятак. Из-за фалд
выглянул жилет, обложенный золотым позументом, с большим вырезом напереди.
Жилет скоро закрыла старая юбка покойной бабушки, с карманами, в которые
можно было положить по арбузу. Все, мешаясь вместе, составляло для Ивана
Ивановича очень занимательное зрелище, между тем как лучи солнца, охватывая
местами синий или зеленый рукав, красный обшлаг или часть золотой парчи, или
играя на шпажном шпице, делали его чем-то необыкновенным, похожим на тот
вертеп, который развозят по хуторам кочующие пройдохи. Особливо когда толпа
народа, тесно сдвинувшись, глядит на царя Ирода в золотой короне или на
Антона, ведущего козу; за вертепом визжит скрыпка; цыган бренчит руками по
губам своим вместо барабана, а солнце заходит, и свежий холод южной ночи
незаметно прижимается сильнее к свежим плечам и грудям полных хуторянок.
Скоро старуха вылезла из кладовой, кряхтя и таща на себе старинное
седло с оборванными стременами, с истертыми кожаными чехлами для пистолетов,
с чепраком когда-то алого цвета, с золотым шитьем и медными бляхами.
"Вот глупая баба! - подумал Иван Иванович, - она еще вытащит и самого
Ивана Никифоровича проветривать!"
И точно: Иван Иванович не совсем ошибся в своей догадке. Минут через
пять воздвигнулись нанковые шаровары Ивана Никифоровича и заняли собою почти
половину двора. После этого она вынесла еще шапку и ружье.
"Что ж это значит? - подумал Иван Иванович, - я не видел никогда ружья
у Ивана Никифоровича. Что ж это он? стрелять не стреляет, а ружье держит! На
что ж оно ему? А вещица славная! Я давно себе хотел достать такое. Мне очень
хочется иметь это ружьецо; я люблю позабавиться ружьецом".
- Эй, баба, баба! - закричал Иван Иванович, кивая пальцем.
Старуха подошла к забору.
- Что это у тебя, бабуся, такое?
- Видите сами, ружье.
- Какое ружье?
- Кто его знает какое! Если б оно было мое, то я, может быть, и знала
бы, из чего оно сделано. Но оно панское.
Иван Иванович встал и начал рассматривать ружье со всех сторон и
позабыл дать выговор старухе за то, что повесила его вместе с шпагою
проветривать.
- Оно, должно думать, железное, - продолжала старуха.
- Гм! железное. Отчего ж оно железное? - говорил про себя Иван
Иванович. - А давно ли оно у пана?
- Может быть, и давно.
- Хорошая вещица - продолжал Иван Иванович. - Я выпрошу его. Что ему
делать с ним? Или променяюсь на что-нибудь. Что, бабуся, дома пан?
- Дома.
- Что он? лежит?
- Лежит.
- Ну, хорошо; я приду к нему.
Иван Иванович оделся, взял в руки суковатую палку от собак, потому что
в Миргороде гораздо более их попадается на улице, нежели людей, и пошел.
Двор Ивана Никифоровича хотя был возле двора Ивана Ивановича и можно
было перелезть из одного в другой через плетень, однако ж Иван Иванович
пошел улицею. С этой улицы нужно было перейти в переулок, который был так
узок, что если случалось встретиться в нем двум повозкам в одну лошадь, то
они уже не могли разъехаться и оставались в таком положении до тех пор,
покамест, схвативши за задние колеса, не вытаскивали их каждую в противную
сторону на улицу. Пешеход же убирался, как цветами, репейниками, росшими с
обеих сторон возле забора. На этот переулок выходили с одной стороны сарай
Ивана Ивановича, с другой - амбар, ворота и голубятня Ивана Никифоровича.
Иван Иванович подошел к воротам, загремел щеколдой: извнутри поднялся
собачий лай; но разношерстная стая скоро побежала, помахивая хвостами,
назад, увидевши, что это было знакомое лицо. Иван Иванович перешел двор, на
котором пестрели индейские голуби, кормимые собственноручно Иваном
Никифоровичем, корки арбузов и дынь, местами зелень, местами изломанное
колесо, или обруч из бочки, или валявшийся мальчишка в запачканной рубашке,
- картина, которую любят живописцы! Тень от развешанных платьев покрывала
почти весь двор и сообщала ему некоторую прохладу. Баба встретила его
поклоном и, зазевавшись, стала на одном месте. Перед домом охорашивалось
крылечко с навесом на двух дубовых столбах - ненадежная защита от солнца
которое в это время в Малороссии не любит шутить и обливает пешехода с ног
до головы жарким потом. Из этого можно было видеть, как сильно было желание
у Ивана Ивановича приобресть необходимую вещь, когда он решился выйти в
такую пору, изменив даже своему всегдашнему обыкновению прогуливаться только
вечером.
Комната, в которую вступил Иван Иванович, была совершенно темна, потому
что ставни были закрыты, и солнечный луч, проходя в дыру, сделанную в
ставне, принял радужный цвет и, ударяясь в противостоящую стену, рисовал на
ней пестрый ландшафт из очеретяных крыш, дерев и развешанного на дворе
платья, все только в обращенном виде. От этого всей комнате сообщался
какой-то чудный полусвет.
- Помоги бог!- сказал Иван Иванович.
- А! здравствуйте, Иван Иванович! - отвечал голос из угла комнаты.
Тогда только Иван Иванович заметил Ивана Никифоровича, лежащего на
разостланном на полу ковре. - Извините, что я перед вами в натуре.
Иван Никифорович лежал безо всего, даже без рубашки.
- Ничего. Почивали ли вы сегодня, Иван Никифорович?
- Почивал. А вы почивали, Иван Иванович?
- Почивал.
- Так вы теперь и встали?
- Я теперь встал? Христос с вами, Иван Никифорович! как можно спать до
сих пор! Я только что приехал из хутора. Прекрасные жита по дороге!
восхитительные! и сено такое рослое, мягкое, злачное!
- Горпина! - закричал Иван Никифорович, - принеси Ивану Ивановичу водки
да пирогов со сметаною.
- Хорошее время сегодня.
- Не хвалите, Иван Иванович. Чтоб его черт взял! некуда деваться от
жару.
- Вот-таки нужно помянуть черта. Эй, Иван Никифорович! Вы вспомните мое
слово, да уже будет поздно: достанется вам на том свете за богопротивные
слова.
- Чем же я обидел вас, Иван Иванович? Я не тронул ни отца, ни матери
вашей. Не знаю, чем я вас обидел.
- Полно уже, полно, Иван Никифорович!
- Ей-богу, я не обидел вас, Иван Иванович!
- Странно, что перепела до сих пор нейдут под дудочку.
- Как вы себе хотите, думайте, что вам угодно, только я вас не обидел
ничем.
- Не знаю, отчего они нейдут, - говорил Иван Иванович, как бы не слушая
Ивана Никифоровича. - Время ли не приспело еще, только время, кажется,
такое, какое нужно.
- Вы говорите, что жита хорошие?
- Восхитительные жита, восхитительные!
За сим последовало молчание.
- Что эти вы, Иван Никифорович, платье развешиваете? - наконец сказал
Иван Иванович.
- Да, прекрасное, почти новое платье загноила проклятая баба. Теперь
проветриваю; сукно тонкое, превосходное, только вывороти - и можно снова
носить.
- Мне там понравилась одна вещица, Иван Никифорович.
- Какая?
- Скажите, пожалуйста, на что вам это ружье, что выставлено выветривать
вместе с платьем? - Тут Иван Иванович поднес табаку. - Смею ли просить об
одолжении?
- Ничего, одолжайтесь! я понюхаю своего! - При этом Иван Никифорович
пощупал вокруг себя и достал рожок. - Вот глупая баба, так она и ружье туда
же повесила! Хороший табак жид делает в Сорочинцах. Я не знаю, что он кладет
туда, а такое душистое! На канупер немножко похоже. Вот возьмите, раздуйте
немножко во рту. Не правда ли, похоже на канупер? Возьмите, одолжайтесь!
- Скажите, пожалуйста, Иван Никифорович, я все насчет ружья:что вы
будете с ним делать? ведь оно вам не нужно.
- Как не нужно? а случится стрелять?
- Господь с вами, Иван Никифорович, когда же вы будете стрелять? Разве
по втором пришествии. Вы, сколько я знаю и другие запомнят, ни одной еще
качки2 не убили, да и ваша натура не так уже господом богом устроена, чтоб
стрелять. Вы имеете осанку и фигуру важную. Как же вам таскаться по болотам,
когда ваше платье, которое не во всякой речи прилично назвать по имени,
проветривается и теперь еще, что же тогда? Нет, вам нужно иметь покой,
отдохновение.(Иван Иванович, как упомянуто выше, необыкновенно живописно
говорил, когда нужно было убеждать кого. Как он говорил! Боже, как он
говорил!) Да, так вам нужны приличные поступки. Послушайте, отдайте его мне!
- Как можно! это ружье дорогое. Таких ружьев теперь не сыщете нигде. Я,
еще как собирался в милицию, купил его у турчина. А теперь бы то так вдруг и
отдать его? Как можно? это вещь необходимая.
- На что же она необходимая?
- Как на что? А когда нападут на дом разбойники... Еще бы не
необходимая. Слава тебе господи! теперь я спокоен и не боюсь никого. А
отчего? Оттого, что я знаю что у меня стоит в коморе ружье
- Хорошее ружье! Да у него, Иван Никифорович, замок испорчен.
- Что ж, что испорчен? Можно починить. Нужно только смазать конопляным
маслом, чтоб не ржавел.
- Из ваших слов, Иван Никифорович, я никак не вижу дружественного ко
мне расположения. Вы ничего не хотите сделать для меня в знак приязни.
- Как же это вы говорите, Иван Иванович, что я вам не оказываю никакой
приязни? Как вам не совестно! Ваши волы пасутся на моей степи, и я ни разу
не занимал их. Когда едете в Полтаву,всегда просите у меня повозки, и что ж?
разве я отказал когда? Ребятишки ваши перелезают чрез плетень в мой двор и
играют с моими собаками - я ничего не говорю: пусть себе играют, лишь бы
ничего не трогали! пусть себе играют!
- Когда не хотите подарить, так, пожалуй, поменяемся.
- Что ж вы дадите мне за него? - При этом Иван Никифорович облокотился
на руку и поглядел на Ивана Ивановича.
- Я вам дам за него бурую свинью, ту самую, что я откормил в сажу.
Славная свинья! Увидите, если на следующий год она не наведет вам поросят.
- Я не знаю, как вы, Иван Иванович, можете это говорить, на что мне
свинья ваша? Разве черту поминки делать.
- Опять! без черта-таки нельзя обойтись! Грех вам, ей-богу, грех, Иван
Никифорович!
- Как же вы, в самом деле, Иван Иванович, даете за ружье черт знает что
такое: свинью!
- Отчего же она - черт знает что такое, Иван Никифорович ?
- Как же, вы бы сами посудили хорошенько. Это-таки ружье, вещь
известная; а то - черт знает что такое: свинья! Если бы вы не говорили, я бы
мог это принять в обидную для себя сторону.
- Что ж нехорошего заметили вы в свинье?
- За кого же, в самом деле, вы принимаете меня? чтоб я свинью...
- Садитесь,садитесь!не буду уже...Пусть вам остается ваше ружье, пускай
себе сгниет и перержавеет, стоя в углу в комоде, - не хочу больше говорить о
нем.
После этого последовало молчание.
- Говорят, - начал Иван Иванович, - что три короля объявили войну царю
нашему.
- Да, говорил мне Петр Федорович. Что ж это за война? и отчего она?
- Наверное не можно сказать, Иван Никифорович, за что она. Я полагаю,
что короли хотят, чтобы мы все приняли турецкую веру.
- Вишь, дурни, чего захотели! - произнес Иван Никифорович, приподнявши
голову.
- Вот видите, а царь наш и объявил им за то войну. Нет, говорит,
примите вы сами веру Христову!
- Что ж? ведь наши побьют их, Иван Иванович!
- Побьют. Так не хотите, Иван Никифорович, менять ружьеца?
- Мне странно, Иван Иванович: вы, кажется, человек, известный
ученостью, а говорите, как недоросль. Что бы я за дурак такой...
- Садитесь, садитесь. Бог с ним! пусть оно себе околеет; не буду больше
говорить!..
В это время принесли закуску.
Иван Иванович выпил рюмку и закусил пирогом с сметаною.
- Слушайте, Иван Никифорович. Я вам дам, кроме свиньи, еще два мешка
овса, ведь овса вы не сеяли. Этот год все равно вам нужно будет покупать
овес.
- Ей-богу, Иван Иванович, с вами говорить нужно, гороху наевшись. (Это
еще ничего, Иван Никифорович и не такие фразы отпускает.) Где видано, чтобы
кто ружье променял на два мешка овса? Небось бекеши своей не поставите.
- Но вы позабыли, Иван Никифорович, что я и свинью еще даю вам.
- Как! два мешка овса и свинью за ружье?
- Да что ж, разве мало?
- За ружье?
- Конечно, за ружье.
- Два мешка за ружье?
- Два мешка не пустых, а с овсом; а свинью позабыли?
- Поцелуйтесь с своею свиньею,а коли не хотите, так с чертом!
- О! вас зацепи только! Увидите: нашпигуют вам на том свете язык
горячими иголками за такие богомерзкие слова. После разговору с вами нужно и
лицо и руки умыть, и самому окуриться.
- Позвольте, Иван Иванович; ружье вещь благородная, самая любопытная
забава, притом и украшение в комнате приятное...
- Вы, Иван Никифорович, разносились так с своим ружьем, как дурень с
писаною торбою, - сказал Иван Иванович с досадою, потому что действительно
начинал уже сердиться.
- А вы, Иван Иванович, настоящий гусак3.
Если бы Иван Никифорович не сказал этого слова, то они бы поспорили
между собою и разошлись, как всегда, приятелями; но теперь произошло совсем
другое. Иван Иванович весь вспыхнул.
- Что вы такое сказали, Иван Никифорович? - спросил он, возвысив голос.
- Я сказал, что вы похожи на гусака, Иван Иванович!
- Как же вы смели, сударь, позабыв и приличие и уважение к чину и
фамилии человека, обесчестить таким поносным именем?
- Что ж тут поносного? Да чего вы, в самом деле, так размахались
руками, Иван Иванович?
- Я повторяю, как вы осмелились, в противность всех приличий, назвать
меня гусаком?
- Начхать я вам на голову, Иван Иванович! Что вы так раскудахтались?
Иван Иванович не мог более владеть собою: губы его дрожали; рот изменил
обыкновенное положение ижицы, а сделался похожим на О: глазами он так мигал,
что сделалось страшно. Это было у Ивана Ивановича чрезвычайно редко. Нужно
было для этого его сильно рассердить.
- Так я ж вам объявляю, - произнес Иван Иванович, - что я знать вас не
хочу!
- Большая беда! ей-богу, не заплачу от этого! - отвечал Иван
Никифорович.
Лгал, лгал, ей-богу, лгал! ему очень было досадно это.
- Нога моя не будет у вас в доме
- Эге-ге! - сказал Иван Никифорович, с досады не зная сам, что делать,
и, против обыкновения, встав на ноги. - Эй, баба, хлопче! - При сем
показалась из-за дверей та самая тощая баба и небольшого роста мальчик,
запутанный в длинный и широкий сюртук. - Возьмите Ивана Ивановича за руки да
выведите его за двери!
- Как! Дворянина? - закричал с чувством достоинства и негодования Иван
Иванович. - Осмельтесь только! подступите! Я вас уничтожу с глупым вашим
паном! Ворон не найдет места вашего! (Иван Иванович говорил необыкновенно
сильно, когда душа его бывала потрясена.)
Вся группа представляла сильную картину: Иван Никифорович, стоявший
посреди комнаты в полной красоте своей без всякого украшения! Баба,
разинувшая рот и выразившая на лице самую бессмысленную, исполненную страха
мину! Иван Иванович с поднятою вверх рукою, как изображались римские
трибуны! Это была необыкновенная минута! спектакль великолепный! И между тем
только один был зрителем: это был мальчик в неизмеримом сюртуке, который
стоял довольно покойно и чистил пальцем свой нос.
Наконец Иван Иванович взял шапку свою.
- Очень хорошо поступаете вы, Иван Никифорович! прекрасно! Я это
припомню вам.
- Ступайте, Иван Иванович, ступайте!да глядите, не попадайтесь мне: а
не то я вам, Иван Иванович, всю морду побью!
- Вот вам за это, Иван Никифорович! - отвечал Иван Иванович, выставив
ему кукиш и хлопнув за собою дверью, которая с визгом захрипела и отворилась
снова.
Иван Никифорович показался в дверях и что-то хотел присовокупить, но
Иван Иванович уже не оглядывался и летел со двора.



    Глава III,


ЧТО ПРОИЗОШЛО ПОСЛЕ ССОРЫ ИВАНА ИВАНОВИЧА С ИВАНОМ НИКИФОРОВИЧЕМ?

Итак, два почтенные мужа, честь и украшение Миргорода, поссорились
между собою! и за что? за вздор, за гусака. Не захотели видеть друг друга,
прервали все связи, между тем как прежде были известны за самых неразлучных
друзей! Каждый день, бывало, Иван Иванович и Иван Никифорович посылают друг
к другу узнать о здоровье и часто переговариваются друг с другом с своих
балконов и говорят друг другу такие приятные речи,что сердцу любо слушать
было. По воскресным дням, бывало, Иван Иванович в штаметовой бекеше, Иван
Никифорович в нанковом желто-коричневом казакине отправляются почти об руку
друг с другом в церковь. И если Иван Иванович, который имел глаза
чрезвычайно зоркие, первый замечал лужу или какую-нибудь нечистоту посреди
улицы, что бывает иногда в Миргороде, то всегда говорил Ивану Никифоровичу:
"Берегитесь, не ступите сюда ногою, ибо здесь нехорошо". Иван Никифорович, с
своей стороны,показывал тоже самые трогательные знаки дружбы и, где бы ни
стоял далеко, всегда протянет к Ивану Ивановичу руку с рожком, примолвивши:
"Одолжайтесь!" А какое прекрасное хозяйство у обоих!.. И эти два друга...
Когда я услышал об этом, то меня как громом поразило! Я долго не хотел
верить:боже праведный! Иван Иванович поссорился с Иваном Никифоровичем!
Такие достойные люди! Что ж теперь прочно на этом свете?
Когда Иван Иванович пришел к себе домой, то долго был в сильном
волнении. Он, бывало, прежде всего зайдет в конюшню посмотреть, ест ли
кобылка сено (у Ивана Ивановича кобылка саврасая, с лысинкой на лбу; хорошая
очень лошадка); потом покормит индеек и поросенков из своих рук и тогда уже
идет в покои, где или делает деревянную посуду (он очень искусно, не хуже
токаря, умеет выделывать разные вещи из дерева), или читает книжку,
печатанную у Любия Гария и Попова (названия ее Иван Иванович не помнит,
потому что девка уже очень давно оторвала верхнюю часть заглавного листка,
забавляя дитя), или же отдыхает под навесом. Теперь же он не взялся ни за
одно из всегдашних своих занятий. Но вместо того, встретивши Гапку, начал
бранить, зачем она шатается без дела, между тем как она тащила крупу в
кухню; кинул палкой в петуха, который пришел к крыльцу за обыкновенной
подачей; и когда подбежал к нему запачканный мальчишка в изодранной
рубашонке и закричал: "Тятя, тятя, дай пряника!" - то он ему так страшно
пригрозил и затопал ногами, что испуганный мальчишка забежал бог знает куда.
Наконец, однако ж, он одумался и начал заниматься всегдашними делами.
Поздно стал он обедать и уже ввечеру почти лег отдыхать под навесом. Хороший
борщ с голубями, который сварила Гапка, выгнал совершенно утреннее
происшествие. Иван Иванович опять начал с удовольствием рассматривать свое
хозяйство. Наконец остановил глаза на соседнем дворе и сказал сам себе:
"Сегодня я не был у Ивана Никифоровича; пойду-ка к нему". Сказавши это, Иван
Иванович взял палку и шапку и отправился на улицу; но едва только вышел за
ворота, как вспомнил ссору, плюнул и возвратился назад. Почти такое же
движение случилось и на дворе Ивана Никифоровича. Иван Иванович видел, как
баба уже поставила ногу на плетень с намерением перелезть в его двор, как
вдруг послышался голос Ивана Никифоровича: "Назад! назад! не нужно!" Однако
ж Ивану Ивановичу сделалось очень скучно. Весьма могло быть, что сии
достойные люди на другой же бы день помирились, если бы особенное
происшествие в доме Ивана Никифоровича не уничтожило всякую надежду и не
подлило масла в готовый погаснуть огонь вражды.
К Ивану Никифоровичу ввечеру того же дня приехала Агафия Федосеевна.
Агафия Федосеевна не была ни родственницей, ни свояченицей, ни даже кумой
Ивану Никифоровичу. Казалось бы, совершенно ей незачем было к нему ездить,и
он сам был не слишком ей рад; однако ж она ездила и проживала у него по
целым неделям, а иногда и более. Тогда она отбирала ключи и весь дом брала
на свои руки. Это было очень неприятно Ивану Никифоровичу, однако ж он, к
удивлению, слушал ее, как ребенок, и хотя иногда и пытался спорить, но
всегда Агафия Федосеевна брала верх.
Я, признаюсь, не понимаю, для чего это так устроено, что женщины
хватают нас за нос так же ловко, как будто за ручку чайника? Или руки их так
созданы, или носы наши ни на что более не годятся. И несмотря, что нос Ивана
Никифоровича был несколько похож на сливу, однако ж она схватила его за этот
нос и водила за собою, как собачку. Он даже изменял при ней, невольно,
обыкновенный свой образ жизни: не так долго лежал на солнце, если же и
лежал, то не в натуре, а всегда надевал рубашку и шаровары, хотя Агафия
Федосеевна совершенно этого не требовала. Она была неохотница до церемоний,
и, когда у Ивана Никифоровича была лихорадка, она сама своими руками
вытирала его с ног до головы скипидаром и уксусом. Агафия Федосеевна носила
на голове чепец, три бородавки на носу и кофейный капот с желтенькими
цветами. Весь стан ее похож был на кадушку, и оттого отыскать ее талию было
так же трудно, как увидеть без зеркала свой нос. Ножки ее были коротенькие,
сформированные на образец двух подушек. Она сплетничала, и ела вареные
бураки по утрам, и отлично хорошо ругалась, - и при всех этих разнообразных
занятиях лицо ее ни на минуту не изменяло своего выражения, что обыкновенно
могут показывать одни только женщины.
Как только она проехала, все пошло навыворот.
- Ты, Иван Никифорович, не мирись с ним и не проси прощения: он тебя
погубить хочет, это таковский человек! Ты его еще не знаешь.
Шушукала, шушукала проклятая баба и сделала то, что Иван Никифорович и
слышать не хотел об Иване Ивановиче.
Все приняло другой вид: если соседняя собака затесалась когда на двор,
то ее колотили чем ни попало; ребятишки, перелазившие через забор,
возвращались с воплем, с поднятыми вверх рубашонками и с знаками розг на
спине. Даже самая баба, когда Иван Иванович хотел было ее спросить о чем-то,
сделала такую непристойность, что Иван Иванович, как человек чрезвычайно
деликатный, плюнул и примолвил только: "Экая скверная баба! хуже своего
пана!"
Наконец, к довершению всех оскорблений, ненавистный сосед выстроил
прямо против него, где обыкновенно был перелаз чрез плетень, гусиный хлев,
как будто с особенным намерением усугубить оскорбление. Этот отвратительный
для Ивана Ивановича хлев выстроен был с дьявольской скоростью: в один день.
Это возбудило в Иване Ивановиче злость и желание отомстить. Он не
показал, однако ж, никакого вида огорчения, несмотря на то, что хлев даже
захватил часть его земли; но сердце у него так билось, что ему было
чрезвычайно трудно сохранять это наружное спокойствие.
Так провел он день. Настала ночь... О, если б я был живописец, я бы
чудно изобразил всю прелесть ночи! Я бы изобразил, как спит весь Миргород;
как неподвижно глядят на него бесчисленные звезды; как видимая тишина
оглашается близким и далеким лаем собак; как мимо их несется влюбленный
пономарь и перелазит через плетень с рыцарскою бесстрашностию; как белые
стены домов, охваченные лунным светом, становятся белее, осеняющие их
деревья темнее, тень от дерев ложится чернее, цветы и умолкнувшая трава
душистее, и сверчки, неугомонные рыцари ночи, дружно со всех углов заводят
свои трескучие песни. Я бы изобразил, как в одном из этих низеньких глиняных
домиков разметавшейся на одинокой постели чернобровой горожанке с дрожащими
молодыми грудями снится гусарский ус и шпоры, а свет луны смеется на ее
щеках. Я бы изобразил, как по белой дороге мелькает черная тень летучей
мыши, садящейся на белые трубы домо в... Но вряд ли бы я мог изобразить
Ивана Ивановича, вышедшего в эту ночь с пилою в руке. Столько на лице у него
было написано разных чувств! Тихо, тихо подкрался он и подлез под гусиный
хлев. Собаки Ивана Никифоровича еще ничего не знали о ссоре между ними и
потому позволили ему, как старому приятелю, подойти к хлеву, который весь
держался на четырех дубовых столбах; подлезши к ближнему столбу, приставил
он к нему пилу и начал пилить. Шум, производимый пилою, заставлял его
поминутно оглядываться, но мысль об обиде возвращала бодрость. Первый столб
был подпилен; Иван Иванович принялся за другой. Глаза его горели и ничего не
видали от страха. Вдруг Иван Иванович вскрикнул и обомлел: ему показался
мертвец; но скоро он пришел в себя, увидевши, что это был гусь, просунувший
к нему свою шею. Иван Иванович плюнул от негодования и начал продолжать
работу. И второй столб подпилен: здание пошатнулось. Сердце у Ивана
Ивановича начало так страшно биться, когда он принялся за третий, что он
несколько раз прекращал работу; уже более половины его было подпилено, как
вдруг шаткое здание сильно покачнулось... Иван Иванович едва успел
отскочить, как оно рухнуло с треском. Схвативши пилу, в страшном испуге
прибежал он домой и бросился на кровать, не имея даже духа поглядеть в окно
на следствия своего страшного дела. Ему казалось,что весь двор Ивана
Никифоровича собрался: старая баба, Иван Никифорович, мальчик в бесконечном
сюртуке - все с дрекольями, предводительствуемые Агафией Федосеевной, шли
разорять и ломать его дом.
Весь следующий день провел Иван Иванович как в лихорадке. Ему все
чудилось, что ненавистный сосед в отмщение за это, по крайней мере, подожжет
дом его. И потому он дал повеление Гапке поминутно обсматривать везде, не
подложено ли где-нибудь сухой соломы. Наконец, чтобы предупредить Ивана
Никифоровича, он решился забежать зайцем вперед и подать на него прошение в
миргородский поветовый суд. В чем оно состояло, об этом можно узнать из
следующей главы.



    Глава IV


О ТОМ, ЧТО ПРОИЗОШЛО В ПРИСУТСТВИИ МИРГОРОДСКОГО ПОВЕТОВОГО СУДА

Чудный город Миргород! Какие в нем нет строений! И под соломенною, и
под очеретяною, даже под деревянною крышею; направо улица, налево улица,
везде прекрасный плетень; по нем вьется хмель, на нем висят горшки, из-за
него подсолнечник выказывает свою солнцеобразную голову, краснеет мак,
мелькают толстые тыквы... Роскошь! Плетень всегда убран предметами, которые
делают его еще более живописным: или напяленною плахтою, или сорочкою, или
шароварами. В Миргороде нет ни воровства, ни мошенничества, и потому каждый
вешает, что ему вздумается. Если будете подходить к площади, то, верно, на
время остановитесь полюбоваться видом: на ней находится лужа, удивительная
лужа! единственная, какую только вам удавалось когда видеть! Она занимает
почти всю площадь. Прекрасная лужа! Домы и домики, которые издали можно
принять за копны сена, обступивши вокруг, дивятся красоте ее.
Но я тех мыслей, что нет лучше дома, как поветовый суд. Дубовый ли он
или березовый, мне нет дела; но в нем, милостивые государи, восемь окошек!
восемь окошек в ряд, прямо на площадь и на то водное пространство, о котором
я уже говорил и которое городничий называет озером! Один только он окрашен
цветом гранита: прочие все домы в Миргороде просто выбелены. Крыша на нем
вся деревянная, и была бы даже выкрашена красною краскою, если бы
приготовленное для того масло канцелярские, приправивши луком, не съели, что
было, как нарочно, во время поста, и крыша осталась некрашеною. На площадь
выступает крыльцо, на котором часто бегают куры, оттого что на крыльце
всегда почти рассыпаны крупы или что-нибудь съестное, что, впрочем, делается
не нарочно, но единственно от неосторожности просителей. Он разделен на две
половины: в одной присутствие, в другой арестантская. В той половине, где
присутствие, находятся две комнаты чистые, выбеленные: одна - передняя для
просителей; в другой стол, убранный чернильными пятнами; на нем зерцало.
Четыре стула дубовые с высокими спинками; возле стен сундуки, кованные
железом, в которых сохранялись кипы поветовой ябеды. На одном из этих
сундуков стоял тогда сапог, вычищенный ваксою. Присутствие началось еще с
утра. Судья, довольно полный человек, хотя несколько тоньше Ивана
Никифоровича, с доброю миною, в замасленном халате, с трубкою и чашкою чаю,
разговаривал с подсудком. У судьи губы находились под самым носом, и оттого
нос его мог нюхать верхнюю губу, сколько душе угодно было. Эта губа служила
ему вместо табакерки, потому что табак, адресуемый в нос, почти всегда
сеялся на нее. Итак, судья разговаривал с подсудком. Босая девка держала в
стороне поднос с чашками.
В конце стола секретарь читал решение дела, но таким однообразным и
унывным тоном, что вам подсудимый заснул бы, слушая. Судья, без сомнения,
это бы сделал прежде всех, если бы не вошел в занимательный между тем
разговор.
- Я нарочно старался узнать, - говорил судья, прихлебывая чай уже с
простывшей чашки, - каким образом это делается, что они поют хорошо. У меня
был славный дрозд, года два тому назад. Что ж? вдруг испортился совсем.
Начал петь бог знает что. Чем далее, хуже, хуже, стал картавить, хрипеть, -
хоть выбрось! А ведь самый вздор! это вот отчего делается: под горлышком
делается бобон, меньше горошинки. Этот бобончик нужно только проколоть
иголкою. Меня научил этому Захар Прокофьевич, и именно, если хотите, я вам
расскажу, каким это было образом: приезжаю я к нем у...
- Прикажете, Демьян Демьянович, читать другое? - прервал секретарь, уже
несколько минут как окончивший чтение.
- А вы уже прочитали? Представьте, как скоро! Я и не услышал ничего! Да
где ж оно? дайте его сюда, я подпишу. Что там еще у вас?
- Дело козака Бокитька о краденой корове.
- Хорошо, читайте! Да, так приезжаю я к нему... Я могу даже рассказать
вам подробно, как он угостил меня. К водке был подан балык, единственный!
Да, не нашего балыка, которым, - при этом судья сделал языком и улыбнулся,
причем нос понюхал свою всегдашнюю табакерку, - которым угощает наша
бакалейная миргородская лавка. Селедки я не ел, потому что, как вы сами
знаете, у меня от нее делается изжога под ложечкою. Но икры отведал;
прекрасная икра! нечего сказать, отличная! Потом выпил я водки персиковой,
настоянной на золототысячник. Была и шафранная; но шафранной, как вы сами
знаете, я не употребляю. Оно, видите, очень хорошо: наперед, как говорят,
раззадорить аппетит, а потом уже завершить... А! слыхом слыхать, видом
видать... - вскричал вдруг судья, увидев входящего Ивана Ивановича.
- Бог в помощь! желаю здравствовать! - произнес Иван Иванович,
поклонившись на все стороны, с свойственною ему одному приятностию. Боже
мой, как он умел обворожить всех своим обращением! Тонкости такой я нигде не
видывал. Он знал очень хорошо сам свое достоинство и потому на всеобщее
почтение смотрел, как на должное. Судья сам подал стул Ивану Ивановичу, нос
его потянул с верхней губы весь табак, что всегда было у него знаком
большого удовольствия.
- Чем прикажете потчевать вас, Иван Иванович? - спросил он. - Не
прикажете ли чашку чаю?
- Нет, весьма благодарю, - отвечал Иван Иванович, поклонился и сел.
- Сделайте милость, одну чашечку! - повторил судья.
- Нет, благодарю. Весьма доволен гостеприимством, - отвечал Иван
Иванович, поклонился и сел.
- Одну чашку, - повторил судья.
- Нет, не беспокойтесь, Демьян Демьянович!
При этом Иван Иванович поклонился и сел.
- Чашечку?
- Уж так и быть, разве чашечку! - произнес Иван Иванович и протянул
руку к подносу.
Господи боже! какая бездна тонкости бывает у человека! Нельзя
рассказать, какое приятное впечатление производят такие поступки!
- Не прикажете ли еще чашечку?
- Покорно благодарствую, - отвечал Иван Иванович, ставя на поднос
опрокинутую чашку и кланяясь.
- Сделайте одолжение, Иван Иванович!
- Не могу. Весьма благодарен. - При этом Иван Иванович поклонился и
сел.
- Иван Иванович! сделайте дружбу, одну чашечку!
- Нет, весьма обязан за угощение.
Сказавши это, Иван Иванович поклонился и сел.
- Только чашечку! одну чашечку!
Иван Иванович протянул руку к подносу и взял чашку.
Фу ты пропасть! как может, как найдется человек поддержать свое
достоинство!
- Я, Демьян Демьянович, - говорил Иван Иванович, допивая последний
глоток, - я к вам имею необходимое дело: я подаю позов. - При этом Иван
Иванович поставил чашку и вынул из кармана написанный гербовый лист бумаги.
- Позов на врага своего, на заклятого врага.
- На кого же это?
- На Ивана Никифоровича Довгочхуна.
При этих словах судья чуть не упал со стула.
- Что вы говорите! - произнес он, всплеснув руками. - Иван Иванович! вы
ли это?
- Видите сами, что я.
- Господь с вами и все святые! Как! вы, Иван Иванович, стали
неприятелем Ивану Никифоровичу? Ваши ли это уста говорят? Повторите еще! Да
не спрятался ли у вас кто-нибудь сзади и говорит вместо вас?..
- Что ж тут невероятного. Я не могу смотреть на него; он нанес мне
смертную обиду, оскорбил честь мою.
- Пресвятая троица! как же мне теперь уверить матушку! А она, старушка,
каждый день, как только мы поссоримся с сестрою, говорит: "Вы, детки, живете
между собою, как собаки. Хоть бы вы взяли пример с Ивана Ивановича и Ивана
Никифоровича. Вот уж друзья так друзья! то-то приятели! то-то достойные
люди!" Вот тебе и приятели! Расскажите, за что же это? как?
- Это дело деликатное, Демьян Демьянович! на словах его нельзя
рассказать. Прикажите лучше прочитать просьбу. Вот, возьмите с этой стороны,
здесь приличнее.
- Прочитайте, Тарас Тихонович! - сказал судья, оборотившись к
секретарю.
Тарас Тихонович взял просьбу и, высморкавшись таким образом, как
сморкаются все секретари по поветовым судам, с помощью двух пальцев, начал
читать:
- "От дворянина Миргородского повета и помещика Ивана, Иванова сына,
Перерепенка прошение; а о чем, тому следуют пункты:
1) Известный всему свету своими богопротивными, в омерзение приводящими
и всякую меру превышающими законопреступными поступками, дворянин Иван,
Никифоров сын, Довгочхун, сего 1810 года июля 7 дня учинил мне смертельную
обиду, как персонально до чести моей относящуюся, так равномерно в
уничижение и конфузию чина моего и фамилии. Оный дворянин, и сам притом
гнусного вида, характер имеет бранчивый и преисполнен разного рода
богохулениями и бранными словами..."
Тут чтец немного остановился, чтобы снова высморкаться, а судья с
благоговением сложил руки и только говорил про себя:
- Что за бойкое перо! Господи боже! как пишет этот человек!
Иван Иванович просил читать далее, и Тарас Тихонович продолжал:
- "Оный дворянин, Иван, Никифоров сын, Довгочхун, когда я пришел к нему
с дружескими предложениями, назвал меня публично обидным и поносным для
чести моей именем, а именно: гусаком, тогда как известно всему Миргородскому
повету, что сим гнусным животным я никогда отнюдь не именовался и впредь
именоваться не намерен. Доказательством же дворянского моего происхождения
есть то, что в метрической книге, находящейся в церкви Трех Святителей,
записан как день моего рождения, так равномерно и полученное мною крещение.
Гусак же, как известно всем, кто сколько-нибудь сведущ в науках, не может
быть записан в метрической книге, ибо гусак есть не человек, а птица, что
уже всякому, даже не бывавшему, в семинарии, достоверно известно. Но оный
злокачественный дворянин, будучи обо всем этом сведущ, не для чего иного,
как чтобы нанесть смертельную для моего чина и звания обиду, обругал меня
оным гнусным словом.
2) Сей же самый неблагопристойный и неприличный дворянин посягнул
притом на мою родовую, полученную мною после родителя моего, состоявшего в
духовном звании, блаженной памяти Ивана, Онисиева сына, Перерепенка,
собственность, тем, что, в противность всяким законам, перенес совершенно
насупротив моего крыльца гусиный хлев, что делалось не с иным каким
намерением, как чтоб усугубить нанесенную мне обиду, ибо оный хлев стоял до
сего в изрядном месте и довольно еще был крепок. Но омерзительное намерение
вышеупомянутого дворянина состояло единственно в том, чтобы учинить меня
свидетелем непристойных пассажей: ибо известно, что всякий человек не пойдет
в хлев, тем паче в гусиный, для приличного дела. При таком противузаконном
действии две передние сохи захватили собственную мою землю, доставшуюся мне
еще при жизни от родителя моего, блаженной памяти Ивана, Онисиева сына,
Перерепенка, начинавшуюся от амбара и прямою линией до самого того места,
где бабы моют горшки.
3) Вышеизображенный дворянин, которого уже самое имя и фамилия внушает
всякое омерзение, питает в душе злостное намерение поджечь меня в
собственном доме. Несомненные чему признаки из нижеследующего явствуют:
во-1-х, оный злокачественный дворянин начал выходить часто из своих покоев,
чего прежде никогда, по причине своей лености и гнусной тучности тела, не
предпринимал; во-2-х, в людской его, примыкающей о самый забор, ограждающий
мою собственную, полученную мною от покойного родителя моего, блаженной
памяти Ивана, Онисиева сына, Перерепенка, землю, ежедневно и в необычайной
продолжительности горит свет, что уже явное есть к тому доказательство, ибо
до сего, по скаредной его скупости, всегда не только сальная свеча, но даже
каганец был потушаем.
И потому прошу оного дворянина Ивана, Никифорова сына, Довгочхуна, яко
повинного в зажигательстве, в оскорблении моего чина, имени и фамилии и в
хищническом присвоении собственности, а паче всего в подлом и
предосудительном присовокуплении к фамилии моей названия гусака, ко
взысканию штрафа, удовлетворения проторей и убытков присудить и самого, яко
нарушителя, в кандалы забить и, заковавши, в городскую тюрьму препроводить,
и по сему моему прошению решение немедленно и неукоснительно учинить. -
Писал и сочинял дворянин, миргородский помещик Иван, Иванов сын,
Перерепенко".
По прочтении просьбы судья приблизился к Ивану Ивановичу, взял его за
пуговицу и начал говорить ему почти таким образом:
- Что это вы делаете, Иван Иванович? Бога бойтесь! бросьте просьбу,
пусть она пропадает! (Сатана приснись ей!) Возьмитесь лучше с Иваном
Никифоровичем за руки, да поцелуйтесь, да купите сантуринского, или
никопольского, или хоть просто сделайте пуншику, да позовите меня! Разопьем
вместе и позабудем все!
- Нет, Демьян Демьянович! не такое дело, - сказал Иван Иванович с
важностию, которая так всегда шла к нему. - Не такое дело, чтобы можно было
решить полюбовною сделкою. Прощайте! Прощайте и вы, господа! - продолжал он
с тою же важностию, оборотившись ко всем. - Надеюсь, что моя просьба
возымеет надлежащее действие. - И ушел, оставив в изумлении все присутствие.
Судья сидел, не говоря ни слова; секретарь нюхал табак; канцелярские
опрокинули разбитый черепок бутылки, употребляемый вместо чернильницы; и сам
судья в рассеянности разводил пальцем по столу чернильную лужу.
- Что вы скажете на это, Дорофей Трофимович? - сказал судья, после
некоторого молчания обратившись к подсудку.
- Ничего не скажу, - отвечал подсудок.
- Экие дела делаются! - продолжал судья.
Не успел он этого сказать, как дверь затрещала и передняя половина
Ивана Никифоровича высадилась в присутствие, остальная оставалась еще в
передней. Появление Ивана Никифоровича, и еще в суд, так показалось
необыкновенным, что судья вскрикнул; секретарь прервал свое чтение. Один
канцелярист, в фризовом подобии полуфрака, взял в губы перо; другой
проглотил муху. Даже отправлявший должность фельдъегеря и сторожа инвалид,
который до того стоял у дверей, почесывая в своей грязной рубашке с нашивкою
на плече, даже этот инвалид разинул рот и наступил кому-то на ногу.
- Какими судьбами! что и как? Как здоровье ваше, Иван Никифорович?
Но Иван Никифорович был ни жив ни мертв, потому что завязнул в дверях и
не мог сделать ни шагу вперед или назад. Напрасно судья кричал в переднюю,
чтобы кто-нибудь из находившихся там выпер сзади Ивана Никифоровича в
присутственную залу. В передней находилась одна только старуха
просительница, которая, несмотря на все усилия своих костистых рук, ничего
не могла сделать. Тогда один из канцелярских, с толстыми губами, с широкими
плечами, с толстым носом, глазами, глядевшими скоса и пьяна, с разодранными
локтями, приблизился к передней половине Ивана Никифоровича, сложил ему обе
руки накрест, как ребенку, и мигнул старому инвалиду, который уперся своим
коленом в брюхо Ивана Никифоровича, и, несмотря на жалобные стоны, вытиснут
он был в переднюю. Тогда отодвинули задвижки и отворили вторую половинку
дверей. Причем канцелярский и его помощник, инвалид, от дружных усилий
дыханием уст своих распространили такой сильный запах, что комната
присутствия превратилась было на время в питейный дом.
- Не зашибли ли вас, Иван Никифорович? Я скажу матушке, она пришлет вам
настойки, которою потрите только поясницу и спину, и все пройдет.
Но Иван Никифорович повалился на стул и, кроме продолжительных охов,
ничего не мог сказать. Наконец слабым, едва слышным от усталости голосом
произнес он:
- Не угодно ли? - и, вынувши из кармена рожок, прибавил: - Возьмите,
одолжайтесь!
- Весьма рад, что вас вижу, - отвечал судья. - Но все не могу
представить себе, что заставило вас предпринять труд и одолжить нас такою
приятною нечаянностию.
- С просьбою... - мог только произнесть Иван Никифорович.
- С просьбою? с какою?
- С позвом... - тут одышка произвела долгую паузу, - ох!.. с позвом на
мошенника... Ивана Иванова Перерепенка.
- Господи! и вы туда! Такие редкие друзья! Позов на такого
добродетельного человека!..
- Он сам сатана! - произнес отрывисто Иван Никифорович.
Судья перекрестился.
- Возьмите просьбу, прочитайте.
- Нечего делать, прочитайте, Тарас Никонович, - сказал судья, обращаясь
к секретарю с видом неудовольствия, причем нос его невольно понюхал верхнюю
губу, что обыкновенно он делал прежде только от большого удовольствия. Такое
самоуправство носа причинило судье еще более досады. Он вынул платок и смел
с верхней губы весь табак, чтобы наказать дерзость его.
Секретарь, сделавши обыкновенный свой приступ, который он всегда
употреблял перед начатием чтения, то есть без помощи носового платка, начал
обыкновенным своим голосом таким образом:
- "Просит дворянин Миргородского повета Иван, Никифоров сын, Довгочхун,
а о чем, тому следуют пункты:
1) По ненавистной злобе своей и явному недоброжелательству, называющий
себя дворянином, Иван Иванов сын, Перерепенко всякие пакости, убытки и иные
ехидненские и в ужас приводящие поступки мне чинит и вчерашнего дня
пополудни, как разбойник и тать, с топорами, пилами, долотами и иными
слесарными орудиями, забрался ночью в мой двор и в находящийся в оном мой же
собственный хлев, собственноручно и поносным образом его изрубил. На что, с
моей стороны,я не подавал никакой причины к столь противозаконному и
разбойническому поступку.
2) Оный же дворянин Перерепенко имеет посягательство на самую жизнь мою
и до 7-го числа прошлого месяца, содержа втайне сие намерение, пришел ко мне
и начал дружеским и хитрым образом выпрашивать у меня ружье, находившееся в
моей комнате, и предлагал мне за него, с свойственною ему скупостью, многие
негодные вещи, как-то: свинью бурую и две мерки овса. Но, предугадывая тогда
же преступное его намерение, я всячески старался от оного уклонить его; но
оный мошенник и подлец, Иван, Иванов сын, Перерепенко, выбранил меня
мужицким образом и питает ко мне с того времени вражду непримиримую. Притом
же оный, часто поминаемый, неистовый дворянин и разбойник, Иван, Иванов сын,
Перерепенко, и происхождения весьма поносного: его сестра была известная
всему свету потаскуха и ушла за егерскою ротою, стоявшею назад тому пять лет
в Миргороде; а мужа своего записала в крестьяне. Отец и мать его тоже были
пребеззаконные люди, и оба были невообразимые пьяницы. Упоминаемый же
дворянин и разбойник Перерепенко своими скотоподобными и порицания
достойными поступками превзошел всю свою родню и под видом благочестия
делает самые соблазнительные дела: постов не содержит, ибо накануне
филипповки сей богоотступник купил барана и на другой день велел зарезать
своей беззаконной девке Гапке, оговариваясь, аки бы ему нужно было под тот
час сало на каганцы и свечи.
Посему прошу оного дворянина, яко разбойника, святотатца, мошенника,
уличенного уже в воровстве и грабительстве, в кандалы заковать и в тюрьму,
или государственный острог, препроводить, и там уже, по усмотрению, лиша
чинов и дворянства, добре барбарами шмаровать и в Сибирь на каторгу по
надобности заточить; проторы, убытки велеть ему заплатить и по сему моему
прошению решение учинить. - К сему прошению руку приложил дворянин
Миргородского повета Иван, Никифоров сын, Довгочхун".
Как только секретарь кончил чтение, Иван Никифорович взялся за шапку и
поклонился, с намерением уйти.
- Куда же вы, Иван Никифорович? - говорил ему вслед судья. - Посидите
немного! выпейте чаю! Орышко! что ты стоишь, глупая девка, и перемигиваешься
с канцелярскими ? Ступай принеси чаю!
Но Иван Никифорович, с испугу, что так далеко зашел от дому и выдержал
такой опасный карантин, успел уже пролезть в дверь, проговорив:
- Не беспокойтесь, я с удовольствием... - и затворил ее за собою,
оставив в изумлении все присутствие.
Делать было нечего. Обе просьбы были приняты, и дело готовилось принять
довольно важный интерес, как одно непредвиденное обстоятельство сообщило ему
еще большую занимательность. Когда судья вышел из присутствия в
сопровождении подсудка и секретаря, а канцелярские укладывали в мешок
нанесенных просителями кур, яиц, краюх хлеба, пирогов, книшей и прочего
дрязгу, в это время бурая свинья вбежала в комнату и схватила, к удивлению
присутствовавших, не пирог или хлебную корку, но прошение Ивана
Никифоровича, которое лежало на конце стола, перевесившись листами вниз.
Схвативши бумагу, бурая хавронья убежала так скоро, что ни один из приказных
чиновников не мог догнать ее, несмотря на кидаемые линейки и чернильницы.
Это чрезвычайное происшествие произвело страшную суматоху, потому что
даже копия не была еще списана с нее. Судья, то есть его секретарь и
подсудок, долго трактовали об таком неслыханном обстоятельстве; наконец
решено было на том, чтобы написать об этом отношение к городничему, так как
следствие по этому делу более относилось к гражданской полиции. Отношение за
N389 послано было к нему того же дня, и по этому самому произошло довольно
любопытное объяснение, о котором читатели могут узнать из следующей главы.



    Глава V,


В КОТОРОЙ ИЗЛАГАЕТСЯ СОВЕЩАНИЕ ДВУХ ПОЧЕТНЫХ В МИРГОРОДЕ ОСОБ

Как только Иван Иванович управился в своем хозяйстве и вышел, по
обыкновению, полежать под навесом, как, к несказанному удивлению своему,
увидел что-то красневшее в калитке. Это был красный обшлаг городничего,
который, равномерно как и воротник его, получил политуру и по краям
превращался в лакированную кожу. Иван Иванович подумал про себя: "Недурно,
что пришел Петр Федорович поговорить", - но очень удивился, увидя, что
городничий шел чрезвычайно скоро и размахивал руками, что случалось с ним,
по обыкновению, весьма редко. На мундире у городничего посажено было восемь
пуговиц, девятая как оторвалась во время процессии при освящении храма назад
тому два года, так до сих пор десятские не могут отыскать, хотя городничий
при ежедневных рапортах, которые отдают ему квартальные надзиратели, всегда
спрашивает, нашлась ли пуговица. Эти восемь пуговиц были насажены у него
таким образом, как бабы садят бобы; одна направо, другая налево. Левая нога
была у него прострелена в последней кампании, и потому он, прихрамывая,
закидывал ею так далеко в сторону, что разрушал этим почти весь труд правой
ноги. Чем быстрее действовал городничий своею пехотою, тем менее она
подвигалась вперед. И потому, покамест дошел городничий к навесу, Иван
Иванович имел довольно времени теряться в догадках, отчего городничий так
скоро размахивал руками. Тем более это его занимало, что дело казалось
необыкновенной важности, ибо при нем была даже новая шпага.
- Здравствуйте, Петр Федорович! - вскричал Иван Иванович, который, как
уже сказано, был очень любопытен и никак не мог удержать своего нетерпения
при виде, как городничий брал приступом крыльцо, но все еще не поднимал глаз
своих вверх и ссорился с своею пехотою, которая никаким образом не могла с
одного размаху взойти на ступеньку.
- Доброго дня желаю любезному другу и благодетелю Ивану Ивановичу! -
отвечал городничий.
- Милости прошу садиться. Вы, как я вижу, устали, потому что ваша
раненая нога мешает...
- Моя нога! - вскрикнул городничий, бросив на Ивана Ивановича один из
тех взглядов, какие бросает великан на пигмея, ученый педант на
танцевального учителя. При этом он вытянул свою ногу и топнул ею об пол. Эта
храбрость, однако ж, ему дорого стоила, потому что весь корпус его
покачнулся и нос клюнул перила; но мудрый блюститель порядка, чтоб не подать
никакого вида, тотчас оправился и полез в карман, как будто бы с тем, чтобы
достать табакерку. - Я вам доложу о себе, любезнейший друг и благодетель
Иван Иванович, что я делывал на веку своем не такие походы. Да, серьезно,
делывал. Например, во время кампании тысяча восемьсот седьмого года... Ах, я
вам расскажу, каким манером я перелез через забор к одной хорошенькой немке.
- При этом городничий зажмурил один глаз и сделал бесовски плутовскую
улыбку.
- Где ж вы бывали сегодня? - спросил Иван Иванович, желая прервать
городничего и скорее навести его на причину посещения; ему бы очень хотелось
спросить, что такое намерен объявить городничий; но тонкое познание света
представляло ему всю неприличность такого вопроса, и Иван Иванович должен
был скрепиться и ожидать разгадки, между тем как сердце его колотилось с
необыкновенною силою.
- А позвольте, я вам расскажу, где был я, - отвечал городничий. -
Во-первых, доложу вам, что сегодня отличное время...
При последних словах Иван Иванович почти что не умер.
- Но позвольте, - продолжал городничий. - Я пришел сегодня к вам по
одному весьма важному делу. - Тут лицо городничего и осанка приняли то же
самое озабоченное положение, с которым брал он приступом крыльцо.
Иван Иванович ожил и трепетал, как в лихорадке, не замедливши, по
обыкновению своему, сделать вопрос:
- Какое же оно важное? разве оно важное?
- Вот извольте видеть: прежде всего осмелюсь доложить вам, любезный
друг и благодетель Иван Иванович, что вы... с моей стороны, я, извольте
видеть, я ничего; но виды правительства, виды правительства этого требуют:
вы нарушили порядок благочиния!..
- Что это вы говорите, Петр Федорович? Я ничего не понимаю.
- Помилуйте, Иван Иванович! Как вы ничего не понимаете? Ваша
собственная животина утащила очень важную казенную бумагу, и вы еще говорите
после этого, что ничего не понимаете!
- Какая животина?
- С позволения сказать, ваша собственная бурая свинья.
- А я чем виноват? Зачем судейский сторож отворяет двери!
- Но, Иван Иванович, ваше собственное животное - стало быть, вы
виноваты.
- Покорно благодарю вас за то, что с свиньею меня равняете.
- Вот уж этого я не говорил, Иван Иванович! Ей-богу, не говорил!
Извольте рассудить по чистой совести сами: вам, без всякого сомнения
известно, что, согласно с видами начальства, запрещено в городе, тем же паче
в главных градских улицах, прогуливаться нечистым животным. Согласитесь
сами, что это дело запрещенное.
- Бог знает что это вы говорите! Большая важность, что свинья вышла на
улицу!
- Позвольте вам доложить, позвольте, позвольте, Иван Иванович, это
совершенно невозможно. Что ж делать? Начальство хочет - мы должны
повиноваться. Не спорю, забегают иногда на улицу и даже на площадь куры и
гуси, - заметьте себе: куры и гуси; но свиней и козлов я еще в прошлом году
дал предписание не впускать на публичные площади. Которое предписание тогда
же приказал прочитать изустно, в собрании, пред целым народом.
- Нет, Петр Федорович, я здесь ничего не вижу, как только то, что вы
всячески стараетесь обижать меня.
- Вот этого-то не можете сказать, любезнейший друг и благодетель, чтобы
я старался обижать. Вспомните сами: я не сказал вам ни одного слова прошлый
год, когда вы выстроили крышу целым аршином выше установленной меры.
Напротив, я показал вид, как будто совершенно этого не заметил. Верьте,
любезнейший друг, что и теперь бы я совершенно, так сказать... но мой долг,
словом, обязанность требует смотреть за чистотою. Посудите сами, когда вдруг
на главной улице...
- Уж хороши ваши главные улицы! Туда всякая баба идет выбросить то, что
ей не нужно.
- Позвольте вам доложить, Иван Иванович, что вы сами обижаете меня!
Правда, это случается иногда, но по большей части только под забором,
сараями или коморами; но чтоб на главной улице, на площадь втесалась
супоросная свинья, это такое дело...
- Что ж такое, Петр Федорович! Ведь свинья творение божие!
- Согласен! Это всему свету известно, что вы человек ученый, знаете
науки и прочие разные предметы. Конечно, я наукам не обучался никаким:
скорописному письму я начал учиться на тридцатом году своей жизни. Ведь я,
как вам известно, из рядовых.
- Гм! - сказал Иван Иванович.
- Да, - продолжал городничий, - в тысяча восемьсот первом году я
находился в сорок втором егерском полку в четвертой роте поручиком. Ротный
командир у нас был, если изволите знать, капитан Еремеев. - При этом
городничий запустил свои пальцы в табакерку, которую Иван Иванович держал
открытою и переминал табак.
Иван Иванович отвечал:
- Гм!
- Но мой долг, - продолжал городничий, - есть повиноваться требованиям
правительства. Знаете ли вы, Иван Иванович, что похитивший в суде казенную
бумагу подвергается, наравне со всяким другим преступлением, уголовному
суду?
- Так знаю, что, если хотите, и вас научу. Так говорится о людях,
например если бы вы украли бумагу; но свинья животное, творение божие!
- Все так, но закон говорит: "виновный в похищении..." Прошу вас
прислушаться внимательно: виновный! Здесь не означается ни рода, ни пола, ни
звания, - стало быть, и животное может быть виновно. Воля ваша, а животное
прежде произнесения приговора к наказанию должно быть представлено в полицию
как нарушитель порядка.
- Нет, Петр Федорович! - возразил хладнокровно Иван Иванович. -
Этого-то не будет!
- Как вы хотите, только я должен следовать предписаниям начальства.
- Что ж вы стращаете меня? Верно, хотите прислать за нею безрукого
солдата? Я прикажу дворовой бабе его кочергой выпроводить. Ему последнюю
руку переломят.
- Я не смею с вами спорить. В таком случае, если вы не хотите
представить ее в полицию, то пользуйтесь ею, как вам угодно: заколите, когда
желаете, ее к рождеству и наделайте из нее окороков, или так съедите. Только
я бы у вас попросил, если будете делать колбасы, пришлите мне парочку тех,
которые у вас так искусно делает Гапка из свиной крови и сала. Моя Аграфена
Трофимовна очень их любит.
- Колбас, извольте, пришлю парочку.
- Очень вам буду благодарен, любезный друг и благодетель. Теперь
позвольте вам сказать еще одно слово: я имею поручение, как от судьи, так
равно и от всех наших знакомых, так сказать, примирить вас с приятелем
вашим, Иваном Никифоровичем.
- Как! с невежею? чтобы я примирился с этим грубияном ? Никогда! Не
будет этого, не будет! - Иван Иванович был в чрезвычайно решительном
состоянии.
- Как вы себе хотите, - отвечал городничий, угощая обе ноздри табаком.
- Я сам не смею советовать; однако ж позвольте доложить: вот вы теперь в
ссоре, а как помиритесь...
Но Иван Иванович начал говорить о ловле перепелов, что обыкновенно
случалось, когда он хотел замять речь.
Итак, городничий, не получив никакого успеха, должен был отправиться
восвояси.



    Глава VI,


ИЗ КОТОРОЙ ЧИТАТЕЛЬ ЛЕГКО МОЖЕТ УЗНАТЬ ВСЕ ТО, ЧТО В НЕЙ СОДЕРЖИТСЯ

Сколько ни старались в суде скрыть дело, но на другой же день весь
Миргород узнал, что свинья Ивана Ивановича утащила просьбу Ивана
Никифоровича. Сам городничий первый, позабывшись, проговорился. Когда Ивану
Никифоровичу сказали об этом, он ничего не сказал, спросил только: "Не бурая
ли?"
Но Агафия Федосеевна, которая была при этом, начала опять приступать к
Ивану Никифоровичу:
- Что ты, Иван Никифорович? Над тобой будут смеяться, как над дураком,
если ты попустишь! Какой ты после этого будешь дворянин! Ты будешь хуже
бабы, что продает сластены, которые ты так любишь!
И уговорила неугомонная! Нашла где-то человечка средних лет,
черномазого, с пятнами по всему лицу, в темно-синем, с заплатами на локтях,
сюртуке - совершенную приказную чернильницу! Сапоги он смазывал дегтем,
носил по три пера за умом и привязанный к пуговице на шнурочке стеклянный
пузырек вместо чернильницы; съедал за одним разом девять пирогов, а десятый
клал в карман, и в один гербовый лист столько уписывал всякой ябеды, что
никакой чтец не мог за одним разом прочесть, не перемежая этого кашлем и
чиханьем. Это небольшое подобие человека копалось, корпело, писало и наконец
состряпало такую бумагу:
"В миргородский поветовый суд от дворянина Ивана, Никифорова сына,
Довгочхуна.
Вследствие оного прошения моего, что от меня, дворянина Ивана,
Никифорова сына, Довгочхуна, к тому имело быть, совокупно с дворянином
Иваном, Ивановым сыном, Перерепенком, чему и сам поветовый миргородский суд
потворство свое изъявил. И самое оное нахальное самоуправство бурой свиньи,
будучи втайне содержимо и уже от сторонних людей до слуха дошедшись. Понеже
оное допущение и потворство, яко злоумышленное, суду неукоснительно
подлежит; ибо оная свинья есть животное глупое и тем паче способное к
хищению бумаги. Из чего очевидно явствует, что часто поминаемая свинья не
иначе как была подущена к тому самим противником, называющим себя дворянином
Иваном, Ивановым сыном, Перерепенком, уже уличенном в разбое, посягательстве
на жизнь и святотатстве. Но оный миргородский суд, с свойственным ему
лицеприятием, тайное своей особы соглашение изъявил; без какового соглашения
оная свинья никоим бы образом не могла быть допущенною к утащению бумаги:
ибо миргородский поветовый суд в прислуге весьма снабжен, для сего довольно
уже назвать одного солдата, во всякое время в приемной пребывающего, который
хотя имеет один кривой глаз и несколько поврежденную руку, но, чтобы выгнать
свинью и ударить ее дубиною, имеет весьма соразмерные способности. Из чего
достоверно видно потворство оного миргородского суда и бесспорно разделение
жидовского от того барыша по взаимности совмещаясь. Оный же вышеупомянутый
разбойник и дворянин Иван, Иванов сын, Перерепенко в приточении
ошельмовавшись состоялся. Почему и довожу оному поветовому суду я, дворянин
Иван, Никифоров сын, Довгочхун, в надлежащее всеведение, если с оной бурой
свиньи или согласившегося с нею дворянина Перерепенка означенная просьба
взыщена не будет и по ней решение по справедливости и в мою пользу не
возымеет, то я, дворянин Иван, Никифоров сын, Довгочхун, о таковом оного
суда противозаконном потворстве подать жалобу в палату имею с надлежащим по
форме перенесением дела. - Дворянин Миргородского повета Иван, Никифоров
сын, Довгочхун".
Эта просьба произвела свое действие: судья был человек, как обыкновенно
бывают все добрые люди, трусливого десятка. Он обратился к секретарю. Но
секретарь пустил сквозь губы густой "гм" и показал на лице своем ту
равнодушную и дьявольски двусмысленную мину, которую принимает один только
сатана, когда видит у ног своих прибегающую к нему жертву. Одно средство
оставалось: примирить двух приятелей. Но как приступить к этому, когда все
покушения были до того неуспешны? Однако ж еще решились попытаться; но Иван
Иванович напрямик объявил, что не хочет, и даже весьма рассердился. Иван
Никифорович вместо ответа оборотился спиною назад и хоть бы слово сказал.
Тогда процесс пошел с необыкновенною быстротою, которою обыкновенно так
славятся судилища. Бумагу пометили, записали, выставили нумер, вшили,
расписались - всь в один и тот же день, и положили дело в шкаф, где оно
лежало, лежало, лежало - год, другой, третий. Множество невест успело выйти
замуж; в Миргороде пробили новую улицу; у судьи выпал один коренной зуб и
два боковых; у Ивана Ивановича бегало по двору больше ребятишек, нежели
прежде: откуда они взялись, бог один знает! Иван Никифорович, в упрек Ивану
Ивановичу, выстроил новый гусиный хлев, хотя немного подальше прежнего, и
совершенно застроился от Ивана Ивановича, так что сии достойные люди никогда
почти не видали в лицо друг друга, - и дело все лежало, в самом лучшем
порядке, в шкафу, который сделался мраморным от чернильных пятен.
Между тем произошел чрезвычайно важный случай для всего Миргорода.
Городничий давал ассамблею! Где возьму я кистей и красок, чтобы
изобразить разнообразие съезда и великолепное пиршество? Возьмите часы, отк-
ройте их и посмотрите, что там делается! Не правда ли, чепуха страшная?
Представьте же теперь себе, что почти столько же, если не больше, колес
стояло среди двора городничего. Каких бричек и повозок там не было! Одна -
зад широкий, а перед узенький; другая - зад узенький, а перед широкий. Одна
была и бричка и повозка вместе; другая ни бричка, ни повозка; иная была
похожа на огромную копну сена или на толстую купчиху; другая на
растрепанного жида или на скелет, еще не совсем освободившийся от кожи; иная
была в профиле совершенная трубка с чубуком; другая была ни на что не
похожа, представляя какое-то странное существо, совершенно безобразное и
чрезвычайно фантастическое. Из среды этого хаоса колес и козел возвышалось
подобие кареты с комнатным окном, перекрещенным толстым переплетом. Кучера,
в серых чекменях, свитках и серяках, в бараньих шапках и разнокалиберных
фуражках, с трубками в руках, проводили по двору распряженных лошадей. Что
за ассамблею дал городничий! Позвольте, я перечту всех, которые были там:
Тарас Тарасович, Евпл Акинфович, Евтихий Евтихиевич, Иван Иванович - не тот
Иван Иванович, а другой, Савва Гаврилович, наш Иван Иванович, Елевферий
Елевфериевич, Макар Назарьевич, Фома Григорьевич... Не могу далее! не в
силах! Рука устает писать! А сколько было дам! смуглых и белолицых, длинных
и коротеньких, толстых, как Иван Никифорович, и таких тонких, что казалось,
каждую можно было упрятать в шпажные ножны городничего. Сколько чепцов!
сколько платьев! красных, желтых, кофейных, зеленых, синих, новых,
перелицованных, перекроенных; платков, лент, ридикулей! Прощайте, бедные
глаза! вы никуда не будете годиться после этого спектакля. А какой длинный
стол был вытянут! А как разговорилось все, какой шум подняли! Куда против
этого мельница со всеми своими жерновами, колесами, шестерней, ступами! Не
могу вам сказать наверно, о чем они говорили, но должно думать, что о многих
приятных и полезных вещах, как-то: о погоде, о собаках, о пшенице, о
чепчиках, о жеребцах. Наконец Иван Иванович - не тот Иван Иванович, а
другой, у которого один глаз крив, - сказал:
- Мне очень странно, что правый глаз мой (кривой Иван Иванович всегда
говорил о себе иронически) не видит Ивана Никифоровича господина Довгочхуна.
- Не хотел прийти! - сказал городничий.
- Как так?
- Вот уже, слава богу, есть два года, как поссорились они между собою,
то есть Иван Иванович с Иваном Никифоровичем; и где один, туда другой ни за
что не пойдет!
- Что вы говорите! - При этом кривой Иван Иванович поднял глаза вверх и
сложил руки вместе. - Что ж теперь, если уже люди с добрыми глазами не живут
в мире, где же жить мне в ладу с кривым моим оком!
На эти слова все засмеялись во весь рот. Все очень любили кривого Ивана
Ивановича за то, что он отпускал шутки совершенно во вкусе нынешнем. Сам
высокий, худощавый человек, в байковом сюртуке, с пластырем на носу, который
до того сидел в углу и ни разу не переменил движения на своем лице, даже
когда залетела к нему в нос муха, - этот самый господин встал с своего места
и подвинулся ближе к толпе, обступившей кривого Ивана Ивановича.
- Послушайте! - сказал кривой Иван Иванович, когда увидел, что его
окружило порядочное общество. - Послушайте! Вместо того что вы теперь
заглядываетесь на мое кривое око, давайте вместо этого помирим двух наших
приятелей! Теперь Иван Иванович разговаривает с бабами и девчатами, - пошлем
потихоньку за Иваном Никифоровичем, да и столкнем их вместе.
Все единодушно приняли предложение Ивана Ивановича и положили
немедленно послать к Ивану Никифоровичу на дом - просить его во что бы ни
стало приехать к городничему на обед. Но важный вопрос - на кого возложить
это важное поручение? - повергнул всех в недоумение. Долго спорили, кто
способнее и искуснее в дипломатической части: наконец единодушно решили
возложить все это на Антона Прокофьевича Голопузя.
Но прежде нужно несколько познакомить читателя с этим замечательным
лицом. Антон Прокофьевич был совершенно добродетельный человек во всем
значении этого слова: даст ли ему кто из почетных людей в Миргороде платок
на шею или исподнее - он благодарит; щелкнет ли его кто слегка в нос, он и
тогда благодарит. Если у него спрашивали: "Отчего это у вас, Антон
Прокофьевич, сюртук коричневый, а рукава голубые?" - то он обыкновенно
всегда отвечал: "А у вас и такого нет! Подождите, обносится, весь будет
одинаковый!" И точно: голубое сукно от действия солнца начало обращаться в
коричневое и теперь совершенно подходит под цвет сюртука! Но вот что
странно: что Антон Прокофьевич имеет обыкновение суконное платье носить
летом, а нанковое зимою. Антон Прокофьевич не имеет своего дома. У него был
прежде, на конце города, но он его продал и на вырученные деньги купил
тройку гнедых лошадей и небольшую бричку, в которой разъезжал гостить по
помещикам. Но так как с ними много было хлопот и притом нужны были деньги на
овес, то Антон Прокофьевич их променял на скрыпку и дворовую девку, взявши
придачи двадцатипятирублевую бумажку. Потом скрыпку Антон Прокофьевич
продал, а девку променял за кисет сафьянный с золотом. И теперь у него кисет
такой, какого ни у кого нет. За это наслаждение он уже не может разъезжать
по деревням, а должен оставаться в городе и ночевать в разных домах,
особенно тех дворян, которые находили удовольствие щелкать его по носу.
Антон Прокофьевич любит хорошо поесть, играет изрядно в "дураки" и
"мельники". Повиноваться всегда было его стихиею, и потому он, взявши шапку
и палку, немедленно отправился в путь. Но, идучи, стал рассуждать, калим
образом ему подвигнуть Ивана Никифоровича прийти на ассамблею. Несколько
крутой нрав сего, впрочем, достойного человека делал его предприятие почти
невозможным. Да и как, в самом деле, ему решиться прийти, когда встать с
постели уже ему стоило великого труда? Но положим, что он встанет, как ему
прийти туда, где находится, - что, без сомнения, он знает, - непримиримый
враг его? Чем более Антон Прокофьевич обдумывал, тем более находил
препятствий. День был душен; солнце жгло; пот лился с него градом. Антон
Прокофьевич, несмотря, что его щелкали по носу, был довольно хитрый человек
на многие дела, - в ме'не только был он не так счастлив, - он очень знал,
когда нужно прикинуться дураком, и иногда умел найтиться в таких
обстоятельствах и случаях, где редко умный бывает в состоянии извернуться.
В то время как изобретательный ум его выдумывал средство, как убедить
Ивана Никифоровича, и уже он храбро шел навстречу всего, одно неожиданное
обстоятельство несколько смутило его. Не мешает при этом сообщить читателю,
что у Антона Прокофьевича были, между прочим, одни панталоны такого
странного свойства, что когда он надевал их, то всегда собаки кусали его за
икры. Как на беду, в тот день он надел именно эти панталоны. И потому едва
только он предался размышлениям, как страшный лай со всех сторон поразил
слух его. Антон Прокофьевич поднял такой крик, - громче его никто не умел
кричать, - что не только знакомая баба и обитатель неизмеримого сюртука
выбежали к нему навстречу, но даже мальчишки со двора Ивана Ивановича
посыпались к нему, и хотя собаки только за одну ногу успели его укусить,
однако ж это очень уменьшило его бодрость и он с некоторого рода робостью
подступал к крыльцу.



    Глава VII,


И ПОСЛЕДНЯЯ

- А! здравствуйте. На что вы собак дразните? - сказал Иван Никифорович,
увидевши Антона Прокофьевича, потому что с Антоном Прокофьевичем никто иначе
не говорил, как шутя.
- Чтоб они передохли все! Кто их дразнит? - отвечал Антон Прокофьевич.
- Вы врете.
- Ей-богу, нет! Просил вас Петр Федорович на обед.
- Гм!
- Ей-богу! так убедительно просил, что выразить не можно. Что это,
говорит, Иван Никифорович чуждается меня, как неприятеля. Никогда не зайдет
поговорить либо посидеть.
Иван Никифорович погладил свой подбородок.
- Если, говорит, Иван Никифорович и теперь не придет, то я не знаю, что
подумать: верно, он имеет на меня какой умысел! Сделайте милость, Антон
Прокофьевич, говорите Ивана Никифоровича! Что ж, Иван Никифорович? пойдем!
там собралась теперь отличная компания!
Иван Никифорович начал рассматривать петуха, который, стоя на крыльце,
изо всей мочи драл горло.
- Если бы вы знали, Иван Никифорович, - продолжал усердный депутат, -
какой осетрины, какой свежей икры прислали Петру Федоровичу!
При этом Иван Никифорович поворотил свою голову и начал внимательно
прислушиваться.
Это ободрило депутата.
- Пойдемте скорее, там и Фома Григорьевич! Что ж вы? - прибавил он,
видя, что Иван Никифорович лежал все в одинаковом положении. - Что ж? идем
или нейдем?
- Не хочу.
Это "не хочу" поразило Антона Прокофьевича. Он уже думал, что
убедительное представление его совершенно склонило этого, впрочем,
достойного человека, но вместо того услышал решительное "не хочу".
- Отчего же не хотите вы? - спросил он почти с досадою, которая
показывалась у него чрезвычайно редко, даже тогда, когда клали ему на голову
зажженную бумагу, чем особенно любили себя тешить судья и городничий.
Иван Никифорович понюхал табаку.
- Воля ваша, Иван Никифорович, я не знаю, что вас удерживает.
- Чего я пойду? - проговорил наконец Иван Никифорович, - там будет
разбойник! - Так он называл обыкновенно Ивана Ивановича.
Боже праведный! А давно ли...
- Ей-богу, не будет! вот как бог свят, что не будет! Чтоб меня на самом
этом месте громом убило! - отвечал Антон Прокофьевич, который готов был
божиться десять раз на один час. - Пойдемте же, Иван Никифорович!
- Да вы врете, Антон Прокофьевич, он там?
- Ей-богу, ей-богу, нет! Чтобы я не сошел с этого места, если он там!
Да и сами посудите, с какой стати мне лгать? Чтоб мне руки и ноги отсохли!..
Что, и теперь не верите? Чтоб я околел тут же перед вами! чтоб ни отцу, ни
матери моей, ни мне не видать царствия небесного! Еще не верите?
Иван Никифорович этими уверениями совершенно успокоился и велел своему
камердинеру в безграничном сюртуке принесть шаровары и нанковый казакин.
Я полагаю, что описывать, каким образом Иван Никифорович надевал
шаровары, как ему намотали галстук и, наконец, надели казакин, который под
левым рукавом лопнул, совершенно излишне. Довольно, что он во все это время
сохранял приличное спокойствие и не отвечал ни слова на предложения Антона
Прокофьевича - что-нибудь променять на его турецкий кисет.
Между тем собрание с нетерпением ожидало решительной минуты, когда
явится Иван Никифорович и исполнится наконец всеобщее желание, чтобы сии
достойные люди примирились между собою; многие были почти уверены, что не
придет Иван Никифорович. Городничий даже бился об заклад с кривым Иваном
Ивановичем, что не придет, но разошелся только потому, что кривой Иван
Иванович требовал, чтобы тот поставил в заклад подстреленную свою ногу, а он
кривое око, - чем городничий очень обиделся, а компания потихоньку смеялась.
Никто еще не садился за стол, хотя давно уже был второй час - время, в
которое в Миргороде, даже в парадных случаях, давно уже обедают.
Едва только Антон Прокофьевич появился в дверях, как в то же мгновение
был обступлен всеми. Антон Прокофьевич на все вопросы закричал одним
решительным словом: "Не будет". Едва только он это произнес, и уже град
выговоров, браней, а может быть, и щелчков, готовился посыпаться на его
голову за неудачу посольства, как вдруг дверь отворилась и - вошел Иван
Никифорович.
Если бы показался сам сатана или мертвец, то они бы не произвели такого
изумления на все общество, в какое повергнул его неожиданный приход Ивана
Никифоровича. А Антон Прокофьевич только заливался, ухватившись за бока, от
радости, что так подшутил над всею компаниею.
Как бы то ни было, только это было почти невероятно для всех, чтобы
Иван Никифорович в такое короткое время мог одеться, как прилично дворянину.
Ивана Ивановича в это время не было; он зачем-то вышел. Очнувшись от
изумления, вся публика приняла участие в здоровье Ивана Никифоровича и
изъявила удовольствие, что он раздался в толщину. Иван Никифорович целовался
со всяким и говорил: "Очень одолжен".
Между тем запах борща понесся чрез комнату и пощекотал приятно ноздри
проголодавшимся гостям. Все повалили в столовую. Вереница дам, говорливых и
молчаливых, тощих и толстых, потянулась вперед, и длинный стол зарябел всеми
цветами. Не стану описывать кушаньев, какие были за столом! Ничего не
упомяну ни о мнишках в сметане, ни об утрибке, которую подавали к борщу, ни
об индейке с сливами и изюмом, ни о том кушанье, которое очень походило
видом на сапоги, намоченные в квасе, ни о том соусе, который есть лебединая
песнь старинного повара, - о том соусе, который подавался обхваченный весь
винным пламенем, что очень забавляло и вместе пугало дам. Не стану говорить
об этих кушаньях потому, что мне гораздо более нравится есть их, нежели
распространяться об них в разговорах.
Ивану Ивановичу очень понравилась рыба, приготовленная с хреном. Он
особенно занялся этим полезным и питательным упражнением. Выбирая самые
тонкие рыбьи косточки, он клал их на тарелку и как-то нечаянно взглянул
насупротив: творец небесный, как это было странно! Против него сидел Иван
Никифорович!
В одно и то же самое время взглянул и Иван Никифорович!.. Нет!.. не
могу!.. Дайте мне другое перо! Перо мое вяло, мертво, с тонким расщепом для
этой картины! Лица их с отразившимся изумлением сделались как бы
окаменелыми. Каждый из них увидел лицо давно знакомое, к которому, казалось
бы, невольно готов подойти, как к приятелю неожиданному, и поднесть рожок с
словом: "одолжайтесь", или: "смею ли просить об одолжении"; но вместе с этим
то же самое лицо было страшно, как нехорошее предзнаменование! Пот катился
градом у Ивана Ивановича и у Ивана Никифоровича.
Присутствующие, все, сколько их ни было за столом, онемели от внимания
и не отрывали глаз от некогда бывших друзей. Дамы, которые до того времени
были заняты довольно интересным разговором, о том, каким о разом делаются
каплуны, вдруг прервали разговор. Все стихло! Это была картина, достойная
кисти великого художника!
Наконец Иван Иванович вынул носовой платок и начал сморкаться; а Иван
Никифорович осмотрелся вокруг и остановил глаза на растворенной двери.
Городничий тотчас заметил это движение и велел затворить дверь покрепче.
Тогда каждый из друзей начал кушать и уже ни разу не взглянули друг на
друга.
Как только кончился обед, оба прежние приятели схватились с мест и
начали искать шапок, чтобы улизнуть. Тогда городничий мигнул, и Иван
Иванович, - не тот Иван Иванович, а другой, что с кривым глазом, - стал за
спиною Ивана Никифоровича, а городничий зашел за спину Ивана Ивановича, и
оба начали подталкивать их сзади, чтобы спихнуть их вместе и не выпускать до
тех пор, пока не подадут рук. Иван Иванович, что с кривым глазом, натолкнул
Ивана Никифоровича, хотя и несколько косо, однако ж довольно еще удачно и в
то место, где стоял Иван Иванович; но городничий сделал дирекцию слишком в
сторону, потому что он никак не мог управиться с своевольною пехотою, не
слушавшею на тот раз никакой команды и, как назло, закидывавшею чрезвычайно
далеко и совершенно в противную сторону (что, может, происходило оттого, что
за столом было чрезвычайно много разных наливок), так что Иван Иванович упал
на даму в красном платье, которая из любопытства просунулась в самую
средину. Такое предзнаменование не предвещало ничего доброго. Однако ж
судья, чтоб поправить это дело, занял место городничего и, потянувши носом с
верхней губы весь табак, отпихнул Ивана Ивановича в другую сторону. В
Миргороде это обыкновенный способ примирения. Он несколько похож на игру в
мячик. Как только судья пихнул Ивана Ивановича, Иван Иванович с кривым
глазом уперся всею силою и пихнул Ивана Никифоровича, с которого пот
валился, как дождевая вода с крыши. Несмотря на то что оба приятеля весьма
упирались, однако ж таки были столкнуты, потому что обе действовавшие
стороны получили значительное подкрепление со стороны других гостей.
Тогда обступили их со всех сторон тесно и не выпускали до тех пор, пока
они не решились подать друг другу руки.
- Бог с вами, Иван Никифорович и Иван Иванович! Скажите по совести, за
что вы поссорились? не по пустякам ли? Не совестно ли вам перед людьми и
перед богом!
- Я не знаю, - сказал Иван Никифорович, пыхтя от усталости (заметно
было, что он был весьма не прочь от примирения), - я не знаю, что я такое
сделал Ивану Ивановичу; за что же он порубил мой хлев и замышлял погубить
меня?
- Не повинен ни в каком злом умысле, - говорил Иван Иванович, не
обращая глаз на Ивана Никифоровича. - Клянусь и пред богом и пред вами,
почтенное дворянство, я ничего не сделал моему врагу. За что же он меня
поносит и наносит вред моему чину и званию?
- Какой же я вам, Иван Иванович, нанес вред? - сказал Иван Никифорович.
Еще одна минута объяснения - и давнишняя вражда готова была погаснуть.
Уже Иван Никифорович полез в карман, чтобы достать рожок и сказать:
"Одолжайтесь".
- Разве это не вред, - отвечал Иван Иванович, не подымая глаз, - когда
вы, милостивый государь, оскорбили мой чин и фамилию таким словом, которое
неприлично здесь сказать?
- Позвольте вам сказать по-дружески, Иван Иванович! (при этом Иван
Никифорович дотронулся пальцем до пуговицы Ивана Ивановича, что означало
совершенное его расположение), - вы обиделись за черт знает что такое: за
то, что я вас назвал гусаком...
Иван Никифорович спохватился, что сделал неосторожность, произнесши это
слово; но уже было поздно: слово было произнесено.
Все пошло к черту!
Когда при произнесении этого слова без свидетелей Иван Иванович вышел
из себя и пришел в такой гнев, в каком не дай бог видывать человека, - что ж
теперь, посудите, любезные читатели, что теперь, когда это убийственное
слово произнесено было в собрании, в котором находилось множество дам, перед
которыми Иван Иванович любил быть особенно приличным? Поступи Иван
Никифорович не таким образом, скажи он птица, а не гусак, еще бы можно было
поправить.
Но - все кончено!
Он бросил на Ивана Никифоровича взгляд - и какой взгляд! Если бы этому
взгляду придана была власть исполнительная, то он обратил бы в прах Ивана
Никиноровича. Гости поняли этот взгляд и поспешили сами разлучить их. И этот
человек, образец кротости, который ни одну нищую не пропускал, чтоб не
расспросить ее, выбежал в ужасном бешенстве. Такие сильные бури производят
страсти!
Целый месяц ничего не было слышно об Иване Ивановиче.
Он заперся в своем доме. Заветный сундук был отперт, из сундука были
вынуты - что же? карбованцы! старые, дедовские карбованцы! И эти карбованцы
перешли в запачканные руки чернильных дельцов. Дело было перенесено в
палату. И когда получил Иван Иванович радостное известие, что завтра решится
оно, тогда только выглянул на свет и решился выйти из дому. Увы! с того
времени палата извещала ежедневно, что дело кончится завтра, в продолжение
десяти лет!

---------

Назад тому лет пять я проезжал чрез город Миргород.
Я ехал в дурное время. Тогда стояла осень с своею грустно-сырою
погодою, грязью и туманом. Какая-то ненатуральная зелень - творение скучных,
беспрерывных дождей - покрывала жидкою сетью поля и нивы, к которым она так
пристала, как шалости старику, розы - старухе. На меня тогда сильное влияние
производила погода: я скучал, когда она была скучна. Но, несмотря на то,
когда я стал подъезжать к Миргороду, то почувствовал, что у меня сердце
бьется сильно. Боже, сколько воспоминаний! Я двенадцать лет не видал
Миргорода. Здесь жили тогда в трогательной дружбе два единственные человека,
два единственные друга. А сколько вымерло знаменитых людей! Судья Демьян
Демьянович уже тогда был покойником; Иван Иванович, что с кривым глазом,
тоже приказал долго жить. Я въехал в главную улицу; везде стояли шесты с
привязанным вверху пуком соломы: производилась какая-то новая планировка!
Несколько изб было снесено. Остатки заборов и плетней торчали уныло.
День был тогда праздничный; я приказал рогоженную кибитку свою
остановить перед церковью и вошел так тихо, что никто не обратился. Правда,
и некому было. Церковь была пуста. Народу почти никого. Видно было, что и
самые богомольные побоялись грязи. Свечи при пасмурном, лучше сказать -
больном дне, как-то были странно неприятны; темные притворы были печальны;
продолговатые окна с круглыми стеклами обливались дождливыми слезами. Я
отошел в притвор и оборотился к одному почтенному старику с поседевшими
волосами:
- Позвольте узнать, жив ли Иван Никифорович?
В это время лампада вспыхнула живее пред иконою, и свет прямо ударился
в лицо моего соседа. Как же я удивился, когда, рассматривая, увидел черты
знакомые! Это был сам Иван Никифорович! Но как изменился!
- Здоровы ли вы, Иван Никифорович? Как же вы постарели!
- Да, постарел. Я сегодня из Полтавы, - отвечал Иван Никифорович.
- Что вы говорите! вы ездили в Полтаву в такую дурную погоду.
- Что ж делать! тяжба...
При этом я невольно вздохнул. Иван Никифорович заметил этот вздох и
сказал:
- Не беспокойтесь, я имею верное известие, что дело решится на
следующей неделе, и в мою пользу.
Я пожал плечами и пошел узнать что-нибудь об Иване Ивановиче.
- Иван Иванович здесь, - сказал мне кто-то, - он на крылосе.
Я увидел тогда тощую фигуру. Это ли Иван Иванович? Лицо было покрыто
морщинами, волосы были совершенно белые; но бекеша была все та же. После
первых приветствий Иван Иванович, обратившись ко мне с веселою улыбкою,
которая так всегда шла к его воронкообразному лицу, сказал:
- Уведомить ли вас о приятной новости?
- О какой новости? - спросил я.
- Завтра непременно решится мое дело. Палата сказала наверное.
Я вздохнул еще глубже и поскорее поспешил проститься, потому что я ехал
по весьма важному делу, и сел в кибитку. Тощие лошади, известные в Миргороде
под именем курьерских, потянулись, производя копытами своими, погружавшимися
в серую массу грязи, неприятный для слуха звук. Дождь лил ливмя на жида,
сидевшего на козлах и накрывшегося рогожкою. Сырость меня проняла насквозь.
Печальная застава с будкою, в которой инвалид чинил серые доспехи свои,
медленно пронеслась мимо. Опять то же поле, местами изрытое, черное, местами
зеленеющее, мокрые галки и вороны, однообразный дождь, слезливое без
просвету небо. - Скучно на этом свете, господа!

1 Бедная. (Прим. Н.В.Гоголя.)
2 То есть утки. (Прим. Н.В.Гоголя.)
3 То есть гусь-самец. (Прим. Н.В.Гоголя.)

Впервые напечатана в алманахе Смирдина "Новоселье" (часть 2-я, 1834), с
подзаголовком "Одна из неизданных былей пасичника Рудого Панька". С
незначительными стилистическими исправлениями, - в сборнике "Миргород",
1835. При помещении в собрание сочинений (1842 г.) автор добавил одну фразу
в конец первой главы.


    Примечания:



смушки - мерлушки, шкурки ягненка.
очерет - тростник.
запаска - кусок домотканой шерсти, которую носили вместо юбки.
казимир - вид полушерстяной ткани.
канупер - многолетняя трава с сильным запахом.
саж - хлев, в котором откармливают свиней.
штаметовая бекеша - бекеша из плотной шерстяной ткани.
поветовый - уездный.
плахта - ткань, расшитая узором; юбка из такой ткани.
зерцало - треугольная призма, на которой наклеивались указы Петра I.
подсудок - чиновник земского уездного суда.
бобон - опухоль.
позов - иск.
барбарами шмаровать - бить плетьми.
утрибка - кушанье из потрохов.

После смерти (Клара Милич)

Warning: include(): http:// wrapper is disabled in the server configuration by allow_url_include=0 in /var/www/admin/www/ref.zeyn.ru/gdz/menu.php on line 50

Warning: include(http://ref.zeyn.ru/size.txt): failed to open stream: no suitable wrapper could be found in /var/www/admin/www/ref.zeyn.ru/gdz/menu.php on line 50

Warning: include(): Failed opening 'http://ref.zeyn.ru/size.txt' for inclusion (include_path='.:/usr/share/php:/usr/share/pear') in /var/www/admin/www/ref.zeyn.ru/gdz/menu.php on line 50

1


Весной 1878 года проживал в Москве, в небольшом деревянном домике на
Шаболовке, молодой человек, лет двадцати пяти, по имени Яков Аратов. С ним
проживала его тетка, старая девица, лет пятидесяти с лишком, сестра его
отца, Платонвда Ивановна. Она заведовала его хозяйством и вела его расходы,
на что Аратов совершенно не был способен. Других родных у него не было.
Несколько лет тому назад отец его, небогатый дворянчик Т... и губернии,
переехал в Москву вместе с ним и Платонидой Ивановной, которую, впрочем,
всегда звал Платошей; и племянник так же ее звал. Покинув деревню, в которой
они все до тех пор постоянно жили, старик Аратов поселился в столице с целью
поместить сына в университет, к которому сам его подготовил; купил за
бесценок домик с одной из отдаленных улиц и устроился в нем со всеми своими
книгами и "препаратами". А книг и препаратов у него было много - ибо человек
он был не лишенный учености... "чудак преестественный", по словам соседей.
Он даже слыл у них чернокнижником; даже прозвище получил
"инсектонаблюдателя" Он занимался химией, минералогией, энтомологией,
ботаникой и медициной; лечил добровольных пациентов травами и металлическими
порошками собственного изобретения, по методе Парацельсия. Этими самыми
порошками он свел в могилу свою молоденькую, хорошенькую, но уж слишком
тоненькую жену, которую любил страстно и от которой имел единственного сына.
Теми же металлическими порошками он порядком попортил здоровье также и сына,
которое, напротив, желал подкрепить, находя в его организме анемию и
склонность к чахотке, унаследованные от матери. Имя "чернокнижника" он,
между прочим, получил оттого, что считал себя правнуком - не по прямой
линии, конечно, - знаменитого Брюса, в честь которого он и сына назвал
Яковом. Человек он был, что называется, "добрейший", но нрава
меланхолического, копотливый робкий, склонный ко всему таинственному,
мистическому... Полушепотом произнесенное: "А!" было его обычным
восклицанием; он и умер с этим восклицанием на устах, - года два спустя
после переселения в Москву.
Сын его Яков наружностью не походил на отца, который был некрасив
собою, неуклюж и неловок; он скорей напоминал свою мать. Те же тонкие,
миловидные черты, те же мягкие волосы пепельного цвета, тот же маленький нос
с горбиной, те же выпуклые детские губки - и большие, зеленовато-серые глаза
с поволокой и пушистыми ресницами. Зато нравом он походил на отца; и
несхожее с отцовским лицо носило отпечаток отцовского выражения, - и руки
имел он узловатые, и впалую грудь, как старик Аратов, которого, впрочем,
едва ли следует называть стариком, так как он и до пятидесяти лет не
дотянул. Еще при жизни его Яков поступил в университет, по
физико-математическому факультету; однако курса не кончил - не по лености, а
потому что, по его понятиям, в университете не узнаешь больше того, чему
можно научиться и дома; а за дипломом он не гонялся, так как на службу
поступить не рассчитывал. Он дичился своих товарищей, почти ни с кем не
знакомился, в особенности чуждался женщин и жил очень уединенно, погруженный
в книги. Он чуждался женщин, хотя сердце имел очень нежное и пленялся
красотою... Он даже приобрел роскошный английский кипсэк - и (о позор!)
любовался "украшавшими" его изображениями разных восхитительных Гюльнар и
Медор... Но его постоянно сдерживала прирожденная стыдливость. В доме он
занимал бывший отцовский кабинет, который был также его спальней; и постель
его была та же самая, на которой скончался его отец.
Великим подспорьем всего его существования, неизменным товарищем и
другом была ему его тетка, та Платоша, с которой он едва ли менялся десятью
словами в день, но без которой он не мог бы ступить шагу. Это было
длиннолицее, длиннозубое существо, с бледными глазами на бледном лице, с
неизменным выражением не то грусти, не то озабоченного испуга. Вечно одетая
в серое платье и серую шаль, от которой пахло камфарой, она скиталась по
дому, как тень, неслышными шагами; вздыхала, шептала молитвы - особенной
одну, любимую, состоявшую всего из двух слов: "Господи, помоги!" - и очень
дельно распоряжалась по хозяйству, берегла каждую копейку и все закупала
сама. Племянника своего она обожала; постоянно кручинилась об сто здоровье -
всего боялась - не за себя, а за него, - и, бывало, чуть что ей покажется,
сейчас тихонько подойдет и поставит ему на письменный стол чашку грудного
чаю или погладит его по спине своими мягкими, как вата, руками. Яков не
тяготился этим ухаживаньем, - грудного чаю, однако, не пил - и только
одобрительно покачивал головою. Очень он был впечатлителен, нервен,
мнителен, страдал сердцебиеньем, иногда одышкой; подобно отцу, верил, что
существуют в природе и в душе человеческой тайны, которые можно иногда
прозревать, но постигнуть - невозможно, верил в присутствие некоторых сил и
веяний, иногда благосклонных, но чаще враждебных, и верил также в науку, в
ее достоинство и важность. В последнее время он пристрастился к фотографии.
Запах употребляемых снадобий очень беспокоил старуху тетку - опять-таки не
для себя, а для Яши, для его груди; но, при всей мягкости нрава, в нем было
немало упорства - и он настойчиво продолжал полюбившееся ему занятие.
Платоша покорилась и только пуще прежнего вздыхала и шептала: "Господи,
помози!", глядя на его окрашенные йодом пальцы.
Яков, как уже сказано, чуждался товарищей; однако с одним из них
сошелся довольно близко и видал его часто, даже после того, как этот
товарищ, выйдя из университета, поступил на службу, мало, впрочем,
обязательную: он, говоря его словами, "примостился" к постройке Храма
Спасителя, ничего, конечно, в архитектуре не смысля. Странное дело: этот
единственный приятель Аратова, по фамилии Купфер, немец до того обрусевший,
что ни одного слова по-немецки не знал и даже ругался "немцем" - этот
приятель не имел с ним, по-видимому, ничего общего. Это был чернокудрый,
краснощекий малый, весельчак, говорун и большой любитель того самого
женского общества, которого так избегал Аратов. Правда, Купфер и завтракал,
и обедал у него частенько - и даже, будучи че-лрвеком небогатым, занимал у
него небольшие суммы; но не это заставляло развязного немчика прилежно
посещать укромный домик на Шаболовке. Душевная чистота, "идеальность" Якова
ему полюбилась, быть может, как противоречие тому, что он каждый день
встречал и видел; или, быть может, в этом самом влечении к "идеальному"
юноше сказывалась его все-таки германская кровь. А Якову нравилась
добродушная откровенность Купфера; да кроме того, рассказы его о театрах, о
концертах, о балах, где он был завсегдатаем, - вообще о том чуждом мире,
куда Яков не решался проникнуть, - тайно занимали и даже волновали молодого
отшельника, не возбуждая, впрочем, в нем желания изведать все это
собственным опытом. И Платоша жаловала Купфера, правда, она находила его
иногда чересчур бесцеремонным, но, инстинктивно чувствуя и понимая, что он
искренне привязан к ее дорогому Яше, она не только терпела шумного гостя, но
и благоволила к нему.

    2



В то время, о котором идет наша речь, обреталась в Москве некая вдова,
грузинская княгиня - личность неопределенная, почти подозрительная. Ей было
уже под сорок лет; в молодости она, вероятно, цвела той особенной восточной
красотой, которая так скоро блекнет; теперь она белилась, румянилась и
красила волосы в желтую краску. О ней ходили разные, не совсем выгодные и не
совсем ясные слухи; мужа ее никто не знавал - и ни в одном городе она
подолгу не живала. Ни детей, ни состояния у ней не было; но она жила открыто
- в долг или иначе; держала, как говорится, салон и принимала довольно
смешанное общество - большей частью молодежь Все в ее доме, начиная с ее
собственного туалета, мебели, стола и кончая экипажем и прислугой, носило
печать чего-то недоброкачественного, поддельного, временного... но и сама
княгиня и ее гости, по-видимому, ничего лучшего не требовали. Княгиня слыла
любительницей музыки, литературы, покровительницей артистов и художников; да
и действительно интересовалась всеми этими "вопросами" даже до
восторженности - и до восторженности, не совсем напускной. Эстетическая
жилка в ней несомненно билась. К тому же она была очень доступна, любезна, -
в сущности, очень добра, мягкосердечна и снисходительна... Качества редкие -
и тем болеедорогие - именно в подобного рода личностях! "Пустая баба! -
выразился о ней один умник, - а в рай попадет непременно! Потому: все
прощает - и ей все простится!" О ней говорили также, что когда она исчезала
из какого-нибудь города, она всегда оставляла в нем столько же заимодавцев,
сколько людей, облагодетельствованных ею Мягкое сердце в какую хочешь
сторону гнется.
Купфер, как и следовало ожидать, попал в ее дом и стал к ней близким...
злые языки уверяли: слишком близким человеком. Сам же он всегда отзывался о
ней не только дружески, но с уважением-величал ее золотою женщиной - что там
ни толкуй! - и твердо верил в ее любовь к искусству и в понимание ею
искусства! Вот однажды, после обеда у Аратовых, разговорившись о княгине и
об ее вечерах, он начал убеждать Якова нарушить хоть раз свою анахоретскую
жизнь и позволить ему, Купферу, представить его своей приятельнице. Яков
сперва и слушать не хотел.
- Да ты что думаешь? - воскликнул наконец Купфер, - о каком
представлении речь? Просто возьму тебя, вот как ты теперь сидишь, в сюртуке
- и повезу тебя к ней на вечер. Никаких там, брат, этике-тов не водится! Ты
вот и ученый, и литературу любишь, и музыку (у Аратова в кабинете
действительно находилось пианино, на котором он изредка брал аккорды с
уменьшенной септимой) - а у ней в доме всего этого добра вдоволь! И людей ты
там встретишь симпатических, безо всяких претензий! Да и, наконец, нельзя же
в твои годы, с твоей наружностью (Аратов опустил глаза и махнул рукою) - да,
да, с твоей наружностью, так чуждаться общества, света! Ведь не к генералам
я тебя везу! Впрочем, я сам генералов не знаю! Не упирайся, голубчик!
Нравственность - дело хорошее, почтенное... Но зачем же в аскетизм
вдаваться? Не в монахи же ты себя готовишь!
Аратов, однако, продолжал упираться; но на подмогу Купферу неожиданно
явилась Платонида Ивановна. Хотя она и не поняла хорошенько, что это за
слово такое: аскетизм? - однако тоже нашла, что Яшеньке не худо развлечься,
на людей посмотреть - и себя показать. "Тем более, - прибавила она, - что я
уверена в Федор Федо-рыче! В дурное место он тебя не повезет..." - "Во всей
непорочности представлю его вам обратно!" - вскричал Купфер, на которого
Платонида Ивановна, несмотря на свою уверенность, бросала беспокойные
взгляды. Аратов покраснел до ушей - но возражать перестал.
Кончилось тем, что на следующий день Купфер повез его на вечер к
княгине. Но Аратов недолго там остался. Во-первых, он нашел у ней человек
двадцать гостей, мужчин и женщин, положим, и симпатических, но все-таки
чужих; и это его стесняло, хотя беседовать ему пришлось очень немного а
этого он больше всего боялся. Во-вторых, сама хозяйка ему не понравилась,
хотя она и приняла его очень радушно и просто. Все в ней ему не понравилось
и раскрашенное лицо, и взбитые кудри, и хрипловато-слащавый голос, визгливый
смех, манера закатывать глаза под лоб, излишнее декольте - и эти пухлые,
глянцевитые пальцы со множеством колец! Забившись в угол, он то быстро
пробегал глазами по всем лицам гостей, как-то даже не различая их, то упорно
глядел себе на ноги. Когда же наконец один заезжий артист с испитым лицом,
длиннейшими волосами и стеклышком под съеженной бровью сел за рояль и,
ударив с размаху руками по клавишам, а ногой по педали, начал валять
фантазию Листа на вагнеровские темы - Аратов не вьвдержал и улизнул, унося в
душе смутное и тяжелое впечатление, сквозь которое, однако, пробивалось
нечто ему самому непонятное - но значительное и даже тревожное.

    3



Купфер пришел на другой день обедать; однако распространяться о
вчерашнем вечере не стал, даже не попрекнул Аратова за его поспешное
бегство, - и только пожалел о том, что он не дождался ужи -на, за которым
подавали шампанское! (Нижегородского изделия, заметим в скобках.) Купфер,
вероятно, понял, что напрасно вздумал расшевелить своего приятеля и что
Аратов к тому обществу и образу жизни человек человек решительно "не
подходящий". С своей стороны, Аратов тоже не заговаривал ни о княгине, ни о
вчерашнем вечере. Платонвда Ивановна не знала, радоваться ли неуспеху этой
первой попытки или сожалеть о нем? Она решила наконец, что здоровье Яши
могло пострадать от подобных выездов, - и успокоилась Купфер ушел тотчас
после обеда и целую неделю потом не показывался. И не то чтобы он дулся на
Аратова за неудачу своей рекомендации - добряк на это не был способен, - но
он, очевидно, нашел некоторое занятие, которое поглощало все его время, все
его помыслы, - потому что и вспоследствии являлся редко к Аратовым, вид имел
рассеянный, говорил мало и вскорости исчезал... Аратов продолжал жить
по-прежнему; но какая-то, если можно так выразиться, закорючка засела ему в
душу. Он все что-то припоминал, сам не зная хорошенько, что именно, и свет,
часть которого он улицезрел у нее в доме, отталкивал его больше чем
когда-либо. Так прошло недель шесть
И вот в одно утро опять предстал перед ним Купфер, на этот раз с
несколько смущенным лицом.
- Я знаю, - начал он с принужденным смехом, - что тебе не по вкусу
пришелся твой тогдашний визит; но я надеюсь, что ты все-таки согласишься на
мое предложение... не откажешь мне в моей просьбе!
- В чем дело? - спросил Аратов.
- Вот, видишь ли, - продолжал Купфер, все более и более оживляясь, -
здесь есть одно общество любителей, артистов, которое от времени до времени
устраивает чтения, концерты, даже театральные представления с
благотворительной целью...
- И княгиня участвует? - перебил Аратов
- Княгиня всегда в добрых делах участвует - но это ничего. Мы затеяли
литературно-музыкальное утро... и на этом утре ты можешь услышать девушку...
необыкновенную девушку. Мы еще не знаем хорошенько: Рашель она или
Виардо?... потому что она и поет превосходно, и декламирует, и играет...
Талант, братец ты мой, первоклассный! Без преувеличения говорю. Так вот...
не возьмешь ли ты билет? Пять рублей, если в первом ряду.
- А откуда взялась эта удивительная девушка? - спросил Аратов. Купфер
осклабился.
- Уж этого я не могу сказать... В последнее время она приютилась у
княгини. Княгиня, ты знаешь, всем таким покровительствует... Да ты ее,
вероятно, видел на том вечере.
Аратов дрогнул - внутренне, слабо... но ничего не промолвил
- Она даже играла где-то в провинции, - продолжал Купфер, - и вообще
она создана для театра. Вот ты сам увидишь!
- Как ее имя? - спросил Аратов.
- Клара...
- Клара? - вторично перебил Аратов. - Не может быть!
- Отчего: не может быть? Клара... Клара Милич; это не настоящее ее
имя... но ее так называют. Петь она будет глинкинский романс и Чайковского;
а потом письмо из "Евгения Онегина" прочтет. Что ж? берешь билет?
- А когда это будет?
- Завтра... завтра в половине второго, в частной зале, на Остоженке...
Я заеду за тобой. В пять рублей билет?... Вот он... нет - это трехрублевый.
Вот. Вот и афишка. Я один из распорядителей.
Аратов задумался. Платонвда Ивановна вошла в эту минуту и, взглянув ему
в лицо, вдруг перетревожилась.
- Яша, - воскликнула она, - что с тобою? Отчего ты такой смущенный?
Федор Федорыч, что вы ему такое сказали?
Но Аратов не давал своему приятелю ответить на вопрос тетки - и,
торопливо выхватив протянутый к нему билет, приказал Платониде Иановне
сейчас выдать Купферу пять рублей.
Та удивилась, глазами заморгала... Однако вручила Купферу деньги молча.
Очень уж строго крикнул на нее Яшенька.
- Я тебе говор, чудо из чудес! - воскликнул Купфер и бросился к дверям
- Жди меня завтра!
- У ней черные глаза! - промолвил ему вслед Аратов
- Как уголь! - весело гаркнул Купфер и исчез.
Аратов ушел к себе в комнату, а Платонида Ивановна так и осталась на
месте, шепотом повторяя: "Помози, Господи! Господи, помоги!"


    4



Большая зала в частном доме на Остоженке уже наполовину была полна
посетителями, когда Аратов с Купфером прибыли туда. В этой зале давались
иногда театральные представления, но на этот раз не было видно ни декораций,
ни занавеса. Учредители "утра" ограничились тем, что воздвигнули на одном
конце эстраду, поставили на ней фортепиано, пару пюпитров, несколько
стульев, стол с графином воды и стакан - да завесили красным сукном дверь,
которая вела в комнату, предоставленную артистам. В первом ряду уже сидела,
княгиня в ярко-зеленом платье; Аратов поместился в некотором от нее
расстоянье, едва обменявшись с ней поклоном. Публика была что называется
разношерстная; все больше молодые люди из учебных заведений. Купфер, как
один из распорядителей, с белым бантом на обшлаге фрака, суетился и хлопотал
изо все сил; княгиня видимо волновалась, оглядывалась, посылала во все
стороны улыбки, заговаривала с соседями... около нее были одни мужчины.
Первым на эстраде явился флейтист чахоточного вида и престарательно
проплевал... то-бишь! просвистал пьеску тоже чахоточного свойства; два
человека закричали: "Браво!" Потом какой-то толстый господин в очках, очень
на вид солидный и даже угрюмый, прочел басом щедринский очерк; хлопали
очерку, не ему; потом явился фортепианист, уже знакомый Аратову - и
пробарабанил ту же листовскую фантазию; фортепианист удостоился вызова. Он
кланялся, опершись рукою на спинку стула, и после каждого поклона взмахивал
волосами, совсем как Лист! Наконец, после довольно долгого промежутка,
красное сукно на двери за эстрадой зашевелилось, распахнулось широко - и
появилась Клара Милич. Зала огласилась рукоплесканиями. Нерешительными
шагами подошла она к передней части эстрады, остановилась и осталась
неподвижной, сложив перед собою большие, красивые руки без перчаток, не
приседая, не наклоняя головы и не улыбаясь.
Это была девушка лет девятнадцати, высокая, несколько широкоплечая, но
хорошо сложенная. Лицо смуглое, не то еврейского, не то цыганского типа,
глаза небольшие, черные, под густыми, почти сросшимися бровями, нос прямой,
слегка вздернутый, тонкие губы с красивым, но резким выгибом, громадная
черная коса, тяжелая даже на вид, низкий, неподвижный, точно каменный, лоб,
крошечные уши... все лицо задумчивое, почти суровое. Натура страстная,
своевольная - и едва ли добрая, едва ли очень умная - но даровитая -
сказывалась во всем.
Она некоторое время не поднимала глаз, но вдруг встрепенулась и провела
по рядам зрителей свой пристальный, но невнимательный, словно в себя
углубленный взгляд... "Какие у нее трагические глаза!" - заметил сидевший
позади Аратова некий седовласый фат с лицом кокотки из Ревеля, известный по
Москве сотрудник и соглядатай. Фат был глуп и хотел сказать глупость... а
сказал правду Аратов, который с самого появления Клары не спускал с нее
взора, только тут вспомнил, что он действительно видел ее у княгини; и не
только видел ее, но даже заметил, что она несколько раз с особенной
настойчивостью посмотрела на него своими темными, пристальными газами. Да и
теперь... или это ему показалось? - она, увидав его в первом ряду, как будто
обрадовалась, как будто покраснела - и опять настойчиво посмотрела на него.
Потом она, не оборачиваясь, отступила шага два в направлении фортепиано, за
которым уже сидел ее аккомпаниатор, длинноволосый чужестранец. Ей
приходилось исполнить романс Глинки "Только узнал я тебя..." Она тотчас
начала петь, не переменив положения рук и не глядя в ноты. Голос у ней был
звучный и мягкий - контральто, слова она выговаривала отчетливо и веско,
пела однообразно, без оттенков, но с сильным выражением. "С убеждением поет
девка", - промолвил тот же фат, сидевший за спиной Аратова, - и опять сказал
правду. Крики: "Bis! браво!" раздались кругом... но она бросила быстрый
взгляд на Аратова, который не кричал и не хлопал - ему не особенно
понравилось ее пение, слегка поклонилась и ушла, не приняв подставленной
калачиком руки пианиста. Ее вызвали. Она не скоро появилась, теми же
нерешительными шагами подошла к фортепиано и, шепнув слова два
аккомпаниатору, которому пришлось достать и положить перед собою не
приготовленные, а другие ноты, начала романс Чайковского: "Нет, только тот,
кто знал свиданья жажду..." Этот романс она спела иначе, чем первый, -
вполголоса, словно усталая... и только на предпоследнем стихе: "Поймет, как
я страдал", - у нее вырвался звенящий, горячий крик. Последний стих "И как я
стражду..." она почти прошептала, горестно растянув последнее слово. Романс
этот произвел меньшее впечатление на публику, чем глинкинский; однако
хлопанья было много... Особенно отличался Купфер: складывая ладони при ударе
особым манером, в виде бочонка, он производил необыкновенно гулкий звук.
Княгиня передала ему большой растрепанный букет с тем, чтобы он преподнес
его певице; но она словно не заметила наклоненной фигуры Купфера, его
вытянутой с букетом руки, повернулась и ушла, вторично не дождавшись
пианиста, который поспешнее прежнего вскочил, чтобы ее проводить, и,
оставшись ни при чем, так взмахнул волосами, как, вероятно, сам Лист никогда
не взмахивал!
Во все время пения Аратов наблюдал лицо Клары Ему казалось. что глаза
ее, сквозь прищуренные ресницы, были обращены опять таки на него, но его в
особенности поразила неподвижность этого лица, лба, бровей - и только при ее
страстном вскрике он заметил, как сквозь едва раскрытые губы тепло сверкнул
ряд белых, тесно поставленных зубов. Купфер подошел к нему:
- Ну что, брат. как ты находишь? - спросил он, весь сияя удовольствием.
- Голос хороший, - ответил Аратов, - но она петь еще не умеет,
настоящей школы нет. (Почему он это сказал и какое он сам имел понятие о
"школе" - Господь ведает!)
Купфер удивился
- Школы нет, - повторил он с расстановкой... - Ну, это. Она еще
подучиться может. Зато какая душа! Да вот погоди: ты ее в письме Татьяны
послушаешь
Он отбежал прочь от Аратова, а тот подумал: "Душа! С этаким неподвижным
лицом!" Он находил, что она и держится и движется, как намагнетизированная,
как сомнамбула. И в то же время она несомненно... да! несомненно смотрит на
него.
Между тем "утро" продолжалось. Толстый человек в очках появился опять;
несмотря на свою серьезную наружность, он воображал себя комиком - и прочел
сцену из Гоголя, не вызвавши на этот раз ни единого знака одобрения.
Промелькнул опять флейтист, прогремел опять пианист, двенадцатилетний
мальчик, напомаженный и завитой, но со следами слез на щеках, пропиликал
какие-то вариации на скрипке. Странным могло показаться то, что в
промежутках чтения и музыки из комнаты артистов изредка доносились
отрывистые звуки валторны; между тем этот инструмент так и остался без
употребления. Впоследствии выяснилось, что любитель, вызвавшийся играть на
нем, заробел в момент выхода перед публикой. Вот наконец опять появилась
Клара Милич.
Она держала в руке томик Пушкина; однако во время чтения ни разу в него
не заглянула... Она явно робела; небольшая книжка слегка дрожала в ее
пальцах. Аратов заметил так же выражение унылости, разлитое теперь по всем
ее строгим чертам. Первый стих: "Я к вам пишу, чего же боле?" - она
произнесла чрезвычайно просто, почти наивно - и с наивным, искренним,
беспомощным жестом протянула обе руки вперед Потом она стада немного
спешить; но уже начиная со стихов: "Другой! нет! Никому на свете не отдала
бы сердца я!" - она овладела собою, оживилась - и когда она дошла до слов:
"Вся жизнь моя была залогом свиданья верного с тобой", - ее до тех пор
довольно глухой голос зазвенел восторженно и смело - а глаза ее так же смело
и прямо вперились в Аратова. С таким же увлеченьем продолжала она и только к
концу голос ее опять понизился - и в нем и на лице отразилась прежняя
унылость. Последнее четверостишие она совсем, как говорится, скомкала -
томик Пушкина вдруг выскользнул из ее рук, и она поспешно удалилась
Публика принялась рукоплескать отчаянно, вызывать Один семинарист из
малороссов, между прочим, так громогласно орал: "Мылыч! Мылыч" - что его
сосед вежливо, с участьем попросил его "пощадить в себе будущего
протодьякона!" Но Аратов тотчас встал и направился у выходу. Купфер нагнал
его...
- Помилуй, куда же ты? - возопил он, - хочешь, я тебя представлю Кларе?
- Нет, спасибо, - торопливо возразил Аратов - и почти бегом пустился
домой.


    5



Странные, ему самому неясные ощущения волновали его. В сущности, чтение
Клары тоже не совсем ему понравилось... хоть он и не мог себе отдать отчета:
почему именно? Оно его беспокоило, это чтение, оно казалось ему резким,
негармоническим... Оно как будто нарушало что-то в нем, являлось каким-то
насилием. И эти пристальные, настойчивые, почти навязчивые взгляды - к чему
они? Что они значат?
Скромность Аратова не допускала в нем даже мгновенной мысли о том, что
он мог понравиться этой странной девушке, мог внушить ей чувство, похожее на
любовь, на страсть! Да и он сам совсем не такою представлял себе ту, еще
неведомую женщину, ту девушку, которой он отдастся весь, которая и его
полюбит, станет его невестой, его женой... Он редко мечтал об этом: он и
душой и телом был девственник; но чистый образ, возникавший тогда в его
воображении, был навеян другим образом - образом его покойной матери,
которую он едва помнил, но портрет которой он сохранял как святыню Портрет
этот был писан акварелью, довольно искусно, приятельницей-соседкой; но
сходство, по уверенью всех, было поразительное Такой же нежный профиль,
такие добрые, светлые глаза, такие же шелковистые волосы, такую же улыбку,
такое же ясное выражение должна была иметь та женщина, та девушка, которой
он даже еще не осмеливался ожидать...
А эта черномазая, смуглая, с грубыми волосами, с усиками на губе, она,
наверно, недобрая, взбалмошная... "Цыганка" (Аратов не мог придумать худшего
выражения), что она ему?
И между тем Аратов не в силах был выкинуть из головы своей эту
черномазую цыганку, пение и чтение и самая наружность которой ему не
нравились. Он недоумевал, он сердился на себя. Незадолго перед тем он прочел
роман Вальтера Скотта "Сен-Ронанские воды" (полное собрание сочинений
Вальтера Скотта находилось в библиотеке его отца, который уважал в
английском романисте серьезного, чуть не научного писателя) Героиня этого
романа называется Кларой Мобрай Поэт сороковых годов, Красов, написал на нее
стихотворение, оканчивающееся словами:
Несчастная Клара! безумная Клара! Несчастная Клара Мобрай!
Аратов знал также это стихотворение. И вот теперь эти слова
беспрестанно приходили ему на память... "Несчастная Клара! безумная Клара!"
(Оттого он и удивился так, когда Купфер назвал ему Клару Милич.) Сама
Платоша заметила - не то чтобы перемену в настроении Якова, в нем,
собственно, никакой перемены не произошло, - а что-то неладное в его
взглядах, в его речах. Она осторожно расспросила его о литературном утре, на
котором он присутствовал; пошептала, повздыхала, поглядела на него спереди,
поглядела сбоку, сзади - и вдруг, хлопнув ладонями себе по ляжкам,
воскликнула:
- Ну, Яша! Я вижу, в чем дело!
- Что такое? - переспросил Аратов.утре встретил какую-нибудь из этих
хво-стовозок... (Платонида Ивановна называла так всех барынь, носящих модные
платья.) Рожица у ней смазливая - и так она ломается - и сяк кривляется
(Платоша представила все это в лицах), и глазами такие круги описывает (и
это она представила, проводя указательным пальцем большие круги по
воздуху)... Тебе с непривычки и показалось... но ведь это ничего, Яша...
ни-и-чего не значит! Выпей чайку на ночь... и конец! Господи, помози!
Платоша умолкла и удалилась... Она отроду едва ли произносила такую
длинную и оживленную речь... а Аратов подумал: "Тетка-то, чай, права... С
непривычки все это... (Ему действительно в первый раз пришлось возбудить к
себе внимание особы женского пола... во всяком случае он этого прежде не
замечал.) Баловать себя не надо".
И он принялся за свои книги, а на ночь напился липового чаю - и даже
спал хорошо всю эту ночь и снов не видел. На следующее утро он опять как ни
в чем не бывало занялся фотографией...
Но к вечеру его душевный покой возмутился снова.


    6



А именно: рассыльный принес ему записку следующего содержания,
написанную неправильным и крупным женским почерком:
"Если вы догадываетесь, кто вам пишет, и если это вам не скучно,
приходите завтра после обеда на Тверской бульвар - около пяти часов - и
ждите. Вас задержат недолго. Но это очень важно. Придите".
Подписи не было. Аратов тотчас догадался, кто была его корреспондента,
- и это именно его возмутило. "Что за вздор! - промолвил он почти вслух, -
этого еще недоставало. Разумеется, я не пойду". Он, однако, велел позвать
рассыльного, от которого узнал только то, что письмо ему было вручено
горничной на улице. Отпустив его, Аратов перечел письмо, бросил его на
пол... Но погодя немного поднял и опять перечел; вторично воскликнул:
"Вздор!" - однако на пол письма уже не бросил, а спрятал в ящик. Аратов
принялся за свои обычные занятия, то за одно, то за другое; но дело у него
спорилось и не клеилось. Он вдруг заметил за самим собою, что ожидает
Купфера! Хотел ли он расспросить его или, быть может, даже сообщить ему...
Но Купфер не являлся. Потом Аратов достал Пушкина, прочел письмо Татьяны и
снова убедился, что та "цыганка" совсем не поняла настоящего смысла этого
письма. А этот шут Купфер кричит: "Рашель! Виардо!" Потом он подошел к
своему пианино, как-то бессознательно приподнял его крышку, попытался
отыскать на память мелодию романса Чайковского; но тотчас же с досадой
захлопнул пианино и пошел в тетке, в ее особенную, всегда жарко натопленную
комнату, с вечным запахом мяты, шалфея и других целебных трав и с таким
множеством ковриков, этажерок, скамеечек, подушечек и разной мягкой мебели,
что непривычному человеку и повернуться было в этой комнате трудно и дышать
стеснительно. комнате трудно и дышать
стеснительно. Платонида Ивановна сидела под окном с спицами в руках (она
вязала Яшеньке шарф, счетом в течение его жизни - тридцать восьмой!) - и
очень изумилась. Аратов заходил к ней редко и, если ему было что нужно,
всякий раз кричал тоненьким голосом из своего кабинета: "Тетя Платоша!"
Однако она его усадила и в ожидании его первых слов насторожилась, глядя на
него одним глазом через круглые очки, другим выше их. Она не осведомилась о
его здоровье и не предложила ему чаю, ибо видела, что он пришел не за тем.
Аратов немного помялся... потом заговорил... заговорил о своей матери, о
том, как она жила с отцом и как отец с ней познакомился. Все я это он знал
очень хорошо... но ему хотелось говорить именно об этом. На его беду,
Платоша совсем беседовать не умела; отвечала очень кратко, словно она
подозревала, что и не за этим пришел Яша.
- Что ж! - повторяла она, поспешно, чуть не с досадой шевеля спицами. -
Известно: мать твоя была голубка... голубка, как есть... И отец твой любил
ее, как следует мужу, верно и честно, по самый гроб; и никакой другой
женщины он не любил, - прибавила она, возвысив голос и сняв очки.
- А робкого она была нрава? - спросил, помолчав. Аратов.
- Известно, робкого. Как следует женскому полу. Смелые-то в последнее
время завелись.
- А в ваше время смелых не было?
- Было и в наше... как не быть! Да ведь кто? Так, потаскушка
какая-нибудь, бесстыжая. Зашлюндает подол - да и мечется зря... Ей что?
Какая печаль? Подвернется дурачок - ей и на руку. А степенные люди
пренебрегали. Ты вспомни, разве ты в нашем доме таких видал?
Аратов ничего не ответил и вернулся к себе в кабинет. Платонида
Ивановна посмотрела ему вслед, покачала головою и опять надела очки, опять
взялась за шарф... но не раз задумывалась и роняла спицы на колени.
А Аратов до самой ночи, нет-нет да и начнет опять с той же досадой, с
тем же озлоблением размышлять об этой записке, о "цыганке", о назначенном
свидании, на которое он наверное не пойдет! И ночью она его беспокоила. Ему
все мерещились ее глаза, то прищуренные, то широко раскрытые, с их
настойчивым, прямо на устремленным взором, - и эти неподвижные черты с их
властительным выражением...
На следующее утро он опять почему-то все ожидал Купфера;
чуть-чуть было не написал ему письма... а впрочем, ничего не делал...
все больше расхаживал по своему кабинету. Он ни одно мгновенье не допускал к
себе даже мысли, что пойдет на этот глупый "рандеву"... и в половине
четвертого часа, после торопливо проглоченного обеда, внезапно надев шинель
и нахлобучив шапку, украдкой от тетки выскочил на улицу и отправился на
Тверской бульвар.


    7



Аратов застал на нем немного прохожих. Погода стояла сырая и довольно
холодная. Он старался не размышлять о том, что делал, заставлял себя
обращать внимание на все попадавшиеся предметы и как бы уверял себя, что и
он так же вышел погулять, как и те прохожие... Вчерашнее письмо находилось у
него в боковом кармане, и он постоянно чувствовал его присутствие. Он
прошелся раза два по бульвару, зорко вглядываясь в каждую подходившую к нему
женскую фигуру - и сердце его билось, билось... Он почувствовал усталость и
присел на лавочку. И вдруг ему пришло в голову: "Ну, а если это письмо
написано не ею, а кем-нибудь другим, другой женщиной?" По-настоящему, это
для него должно было быть все едино... и, однако же, он должен был самому
себе признаться, что этого он не желал. "Уж очень было бы глупо, -
подумалось ему, - еще глупей того!" Нервное беспокойство начинало овладевать
им; он стал зябнуть - не извне, а изнутри. Он несколько раз вынул часы из
кармана жилета, глядел на циферблат, клал их обратно и всякий раз забывал,
сколько оставалось минут до пяти часов. Ему казалось, что все мимо идущие
как-то особенно, с каким-то насмешливым удивлением и любопытством оглядывали
его. Дрянная собачонка подбежала, понюхала его ноги и стала вертеть хвостом.
Он сердито на нее замахнулся. Больше всех надоедал ему фабричный мальчик, в
затрапезном халате, который уселся на скамье, по той стороне бульвара - и то
посвистывая, то почесываясь и болтая ногами в громадных прорванных сапогах -
то и дело посматривал на него. "Ведь вот, - думал Аратов, - хозяин наверное
его ждет - а он тут, лентяй, баклуши бьет..."
Но в это самое мгновенье ему почудилось, что кто-то подошел и близко
стал сзади его... чем-то теплым повеяло оттуда...
Он оглянулся... Она!
Он тотчас узнал ее, хотя густая темно-синяя вуаль закрывала ее черты.
Он мгновенно вскочил со скамьи - да так и остался и слова не мог промолвить.
Она тоже молчала. Он чувствовал большое смущение... но и ее смущенье было не
меньше: Аратов даже сквозь вуаль не мог не заметить, как мертвенно она
побледнела. Однако она заговорила первая.
- Спасибо, - начала она прерывистым голосом, - спасибо, что пришли. Я
не надеялась... - Она слегка отвернулась и пошла по бульвару. Аратов
отправился вслед за нею.
- Вы, может быть, меня осудили, - продолжала она, не оборачивая головы.
- Действительно, мой поступок очень странен... Но я много слышала о вас...
да нет! Я... не по этой причине... Если б вы знали... Я так много хотела вам
сказать, Боже мой! Но как это сделать... Как это сделать!
Аратов шел с ней рядом, немного позади. Он не видел ее лица; он видел
только ее шляпу да часть вуали... да длинную, черную, уже поношенную
мантилью. Вся его досада и на нее и на себя вдруг к нему вернулась; все
смешное, все нелепое этого свиданья, этих объяснений между совершенно
незнакомыми людьми, на публичном бульваре, предстало ему вдруг.
- Я явился на ваше приглашение, - начал он в свою очередь, - явился,
милостивая государыня (ее плеча тихонько дрогнули - она свернула на боковую
дорожку - он последовал за ней), для того только, чтобы разъяснить, чтобы
узнать, вследствие какого странного недоразумения вам было угодно обратиться
ко мне, человеку вам чужому, который... который потому только и догадался, -
как вы выразились в вашем письме - что писали ему именно вы... потому
догадался, что вам, в течение того литературного утра, захотелось высказать
ему слишком... слишком явное внимание!
Вся эта небольшая речь была произнесена Аратовым тем, хоть и звонким,
но нетвердым голосом, каким очень еще молодые люди отвечают на экзамене по
предмету, к которому они хорошо приготовились... Он сердился; он гневался...
Этот-то самый гнев и развязал его в обыкновенное время не очень свободный
язык.
Она продолжала идти по дорожке несколько замедленными шагами... Аратов
по-прежнему шел за нею и по-прежнему видел одну эту старенькую мантилью да
шляпку, тоже не совсем новую. Самолюбие его страдало при мысли, что вот
теперь она должна думать:
"Мне стоило только знак подать - и он тотчас прибежал!"
Аратов молчал... он ожидал, что она ему ответит; но она не произносила
ни слова.
- Я готов выслушать вас, - начал он опять, - и очень даже буду рад,
если могу быть вам чем-нибудь полезен... хотя все-таки мне, признаюсь,
удивительно... При моей уединенной жизни...
Но при последних его словах Клара внезапно к нему обернулась - и он
увидал такое испуганное, такое глубоко опечаленное лицо, с такими светлыми
большими слезами на глазах, с таким горестным выражением вокруг раскрытых
губ - и так было это лицо прекрасно, что он невольно запнулся и сам
почувствовал нечто вроде испуга и сожаления и умиления.
- Ax, зачем... зачем вы так... - промолвила она с неотразимо искренней
и правдивой силой - и как трогательно зазвенел ее голос! - Неужели мое
обращение к вам могло оскорбить вас... неужели вы ничего не поняли? Ах да!
Вы не поняли ничего, вы не поняли, что я вам говорила, вы Бог знает что
вообразили обо мне, вы даже не подумали, чего мне это стоило - написать вам!
Вы только о себе заботились, о своем достоинстве, о своем покое! Да разве я
(она так сильно стиснула свои поднесенные к губам руки, что пальцы явственно
хрустнули)... Точно я какие требования к вам предъявляла, точно нужны были
сперва разъяснения... "Милостивая государыня...", "мне даже удивительно...",
"Я могу быть полезным..." Ахя, безумная! Я обманулась в вас, в вашем лице!
Когда я увидала вас в первый раз... Вот... Вы стоите... И хоть бы слово!
Так-таки ни слова?
Она умолкла... Лицо ее внезапно вспыхнуло - и так же внезапно приняло
злое и дерзкое выражение.
- Господи! как это глупо! - воскликнула она вдруг с резким хохотом. -
Как наше свидание глупо! Как я глупа! да и вы... Фуй! Она презрительно
двинула рукою, словно отстраняя его прочь с дороги, и, минуя его, быстро
сбежала с бульвара и исчезла.
Это движение рукою, этот оскорбительный хохот, это последнее
восклицание разом возвратили Аратову его прежнее настроение и заглушили в
нем то чувство, которое возникло в его душе, когда с слезами на глазах она к
нему обратилась. Он опять рассердился и чуть не закричал вслед удалявшейся
девушке: "Из вас может выйти хорошая актриса, но зачем вы вздумали надо
мной-то комедию ломать?"
Большими шагами вернулся он домой, - и хотя продолжал и досадовать и
негодовать в течение всей дороги, однако в то же время сквозь все эти
нехорошие, враждебные чувства невольно пробивалось воспоминание о том чудном
лице, которое он видел один только миг... Он даже поставил себе вопрос:
"Отчего я не ответил ей, когда она требовала от меня хоть слово? Я не
успел... - думал он... - Она мне не дала произнести это слово. И какое слово
я бы произнес?"
Но он тотчас тряхнул головою и с укоризною промолвил: "Актерка!"
И опять-таки в то же время - самолюбие неопытного, нервического юноши,
сперва оскорбленное, теперь как будто было польщено тем, что вот, однако,
какую он внушил страсть...
"Но зато в эту минуту, - продолжал он свои размышления, - все это,
разумеется, кончено... Я должен был показаться ей смешным..." Эта мысль ему
была неприятна - и он снова сердился... и на нее... и на себя. Возвратившись
домой, он заперся в своем кабинете. Ему не хотелось видеться с Платошей.
Добрая старушка раза два подходила к его двери - прикладывалась ухом к
замочной скважине - и только вздыхала да шептала свою молитву...
"Началось! - думалось ей... - А ему всего двадцать пятый год. Ох, рано,
рано!"


    8



Весь следующий день, Аратов был очень не в духе. "Что ты, Яша? -
говорила ему Платонида Ивановна, - ты сегодня какой-то растрепанный?!" На
своеобразном языке старушки выражение это довольно верно определяло
нравственное состояние Аратова. Работать он не мог, да и сам не знал, чего
ему желалось? То он опять поджидал Купфера (он подозревал, что Клара именно
от Купфера получила его адрес... да и кто другой мог ей "много говорить" о
нем?); то он недоумевал: неужели так и должно кончиться его знакомство с
нею? то он воображал, что она ему напишет опять; то он себя спрашивал, не
следует ли ему написать ей письмо, в котором он все объяснит, - так как он
все же не желает оставить невыгодное о себе мнение... но, собственно, что
объяснить? То он возбуждал в себе чуть не отвращение к ней, к ее
назойливости, дерзости; то ему снова представлялось это несказанно
трогательное лицо и сльшшлся неотразимый голос;
то он припоминал ее пенье, ее чтенье - и не знал, прав ли он был в
своем огульном осуждении? Одним словом: растрепанный человек! Наконец это
ему все надоело - и он решился, как говорится, "взять на себя" и похерить
всю эту историю, так как она, несомненно, мешала его занятиям и нарушала его
покой. Не так-то легко далось ему исполнить это решение... Более нежели
недели прошло, прежде чем он опять попал в обычную колею. К счастью, Купфер
совсем не являлся: точно его и в Москве не было. Незадолго до "истории"
Аратов начал заниматься живописью для фотографических целей; он с удвоенным
рвением принялся за нее.
Так, незаметно, с некоторыми, как выражаются доктора, "возвратными
припадками", состоявшими, например, в том, что он раз чуть не отправился с
визитом к княгине, прошло два... прошло три месяца... и Аратов стал прежним
Аратовым. Только там, внизу, под поверхностью его жизни, что-то тяжелое и
темное тайно сопровождало его на всех его путях. Так большая, только что
пойманная на крючок, но еще не выхваченная рыба плывет по дну глубокой реки
под самой той лодкой, на которой сидит рыбак с крепкой лесою в руке.
И вот однажды, пробегая уже не совсем свежие "Московские ведомости",
Аратов наткнулся на следующую корреспонденцию:
"С великим прискорбием, - писал некий местный литератор из Казани, -
заносим мы в нашу театральную летопись весть о внезапной кончине нашей
даровитой актрисы Клары Милич, успевшей в короткое время ее ангажемента
сделаться любимицей нашей разборчивой публики. Прискорбие наше тем сильнее,
что г-жа Милич самовольно покончила со своей молодой, столь много обещавшей
жизнью, посредством отравления. И это отравление тем ужаснее, что артистка
приняла яд в самом театре! Ее едва довезли домой, где она, к общему
сожалению, скончалась. В городе ходят слухи, что неудовлетворенная любовь
довела ее до этого страшного поступка".
Аратов тихонько положил номер газеты на стол. На вид он остался
совершенно спокойным... но что-то разом толкнуло его в грудь и голову - и
медленно поплыло потом по всем его членам. Он встал, постоял немного на
месте и опять сел, опять перечел эту корреспонденцию. Потом он опять встал,
лег на кровать и, заложив руки за голову, как отуманенный, долго глядел на
стену. Понемногу эта стена словно сгладилась... исчезла... и он увидал перед
собою и бульвар под серым небом, и ее в черной мантилье... потом ее же на
эстраде... увидал даже самого себя возле нее. То, что так сильно толкнуло
его в грудь в первое мгновенье, стало теперь подниматься... подниматься к
горлу... Он хотел откашляться, хотел позвать кого-нибудь, но голос изменил
ему, - и, к собственному его изумлению, из глаз неудержимо покатились
слезы... Что вызвало эти слезы? Жалость? Раскаяние? И^ш просто нервы не
выдержали внезапного потрясения? Ведь для него она была ничем? Не так ли?
"Да, может быть, это еще неправда? - вдруг осенила его мысль. - Надо
узнать! Но от кого? От княгини? Нет, от Купфера... от Куп-фера! Да его,
говорят, в Москве нет? Все равно! Сперва к нему надо!" С этими соображениями
в голове Аратов наскоро оделся, взял извозчика и поскакал к Купферу.


    9



Не надеялся он его застать... а застал. Купфер точно отлучался из
Москвы на некоторое время, но уже с неделю как вернулся и даже снова
собирался посетить Аратова. Он встретил его с обычным радушием - и начал
было ему что-то объяснять... но Аратов тотчас перебил его нетерпеливым
вопросом:
- Ты читал? Правда?
- Что правда? - отвечал озадаченный Купфер.
- Насчет Клары Милич?
Лицо Купфера выразило сожаление.
- Да, да, брат, правда; отравилась! Такое горе! Аратов помолчал.
- Да ты тоже в газете вычитал? - спросил он, - или, может быть, сам и
ездил в Казань?
- Я ездил в Казань точно; мы с княгиней ее туда отвезли. Она на сцену
там поступила - и большой успех имела. Только до самой катастрофы я там не
дожил... Я в Ярославле был.
- В Ярославле?
- Да. Я княгиню туда проводил... Она теперь в Ярославле поселилась.
- Но ты имеешь верные сведения?
- Вернейшие... из первых рук! Я в Казани с ее семейством познакомился.
Да, постой, брат... тебя, кажется, это известие очень волнует? А, помнится,
тебе Клара тогда не понравилась? Напрасно. Чудная была девушка - только
голова! Бедовая голова! Очень я о ней сокрушался!
Аратов не промолвил слова, опустился на стул - и погодя немного
попросил Купфера рассказать ему... Он запнулся.
- Что? - спросил Купфер.
- Да... все, - ответил с расстановкой Аратов. - Вот хоть насчет ее
семейства... и прочего. Все, что знаешь!
- А это тебя интересует? Изволь!
И Купфер, по лицу которого вовсе нельзя было заметить, чтобы он уж
очень так сокрушался о Кларе, начал рассказывать.
Из его слов Аратов узнал, что настоящее имя Клары Милич было Катерина
Миловидова; что отец ее, теперь уже умерший, был штатным учителем рисования
в Казани, писал плохие портреты и казенные образа - да к тому же слыл за
пьяницу и за домашнего тирана... а еще образованный человек! (тут Купфер
самодовольно засмеялся, намекая тем на сделанный им каламбур); что после
него остались, во-первых, вдова из купеческого рода, совсем глупая баба,
прямо из комедий Островского; а во-вторых, дочь, гораздо старше Клары и на
нее не похожая - девушка очень умная, только восторженная, больная,
замечательная девушка - и преразвитая, братец ты мой! Что живут они обе - и
вдова и дочь, безбедно, в порядочном домике, приобретенном от продажи тех
плохих портретов и образов; что Клара... или Катя, как хочешь, с детских лет
поражала всех своей даровитостью - но нрава была непокорного, капризного - и
постоянно грызлась с отцом; что, имея врожденную страсть к театру, на
шестнадцатом году убежала из родительского дома с актрисой...
- С актером? - перебил Аратов.
- Нет, не с актером, а с актрисой, к которой привязалась... Правда, у
этой актрисы был покровитель, богатый и уже старый барин, который потому
только на ней не женился, что сам был женат, да и актриса кажется, была
женщина замужняя. - Далее, Купфер сообщил Аратову, что Клара уже до приезда
в Москву играла и пела на провинциальных театрах; что, потеряв свою
приятельницу актрису (барин тоже, кажется, умер или опять с женой сошелся -
этого Купфер хорошенько не помнил...), познакомилась с княгиней, этой
золотой женщиной, которую ты, друг мой, Яков Андреич, - прибавил с чувством
рассказчик, - не умел оценить как следует; что, наконец, Кларе предложили
ангажемент в Казани - и что она его приняла, хотя перед тем уверяла, что
Москвы никогда не покинет! Зато, как казанцы ее полюбили - даже удивительно!
Что ни представление - букеты и подарок! букеты и подарок! Хлебный торговец,
первый по губернии туз, тот даже золотую чернильницу преподнес! - Купфер
рассказал все это с большим оживлением, не выказывая, впрочем, особой
сентиментальности и прерывая речь вопросами: "Это тебе зачем?..." или; "Это
на что?" - когда Аратов, слушавший его с пожирающим вниманием, требовал все
больших да больших подробностей. Все было высказано наконец, и Купфер умолк,
наградив себя за труд сигаркой.
- А отчего же она отравилась? - спросил Аратов. - В газете
напечатано...
Купфер взмахнул руками.
- Ну... этого я не могу сказать... Не знаю. А газета врет. Вела себя
Клара примерно... амуров никаких... Да и где с ее гордостью! Горда она была
- как сам сатана - и неприступна! Бедовая голова! Тверда, как камень! Веришь
ли ты мне - уж на что я ее близко знал - а никогда на ее глазах слез не
видел!
"А я видел", - подумал про себя Аратов.
- Только вот что, - продолжал Купфер, - в последнее время я большую
перемену в ней заметил; скучная такая стала, молчит, по целым часам слова от
нее не добьешься. Уж я ее спрашивал: не обидел ли кто вас, Катерина
Семеновна? Потому я знал ее нрав: обиду перенести она не могла! Молчит, да и
баста! Даже успехи на сцене ее не веселили; букеты сыплются... а она и не
улыбнется! На золотую чернильницу взглянула раз - и в сторону!
Жаловалась, что настоящей роли, как она ее понимает, никто ей не
напишет. И петь совсем бросила. Я, брат, виноват! передал ей тогда, что ты в
ней школы не находишь. Но все-таки... отчего она отравилась - непостижимо!
Да и как отравилась!
- В какой роли она... больше имела успеха? - Аратов хотел было узнать,
в какой роли она выступила в последний раз, но почему-то спросил другое.
- Помнится, в "Груне" Островского. Но повторяю тебе: амуров никаких! Ты
одно посуди: жила она у матери в доме... Знаешь - есть такие купеческие
дома: в каждом углу киот и лампадка перед киотом, духота смертельная, пахнет
кислятиной, в гостиной по стенам одни стулья, на окнах ерань - а приедет
гость - хозяйка взахается - словно неприятель подступает. Какие уж тут
ферлакуры да амуры? Бывало, даже меня не пускают. Служанка ихняя, баба
здоровенная, в кумачовом сарафане, с отвислыми грудями, станет в передней
поперек - да и рычит: "Куды?" Нет, я решительно не понимаю, с чего она
отравилась. Жить, значит, надоело, - философически заключил Купфер свои
рассуждения.
Аратов сидел, потупя голову.
- Можешь ты мне дать адрес этого дома в Казани? - промолвил он наконец.
- Могу; но на что тебе? Или ты письмо туда послать хочешь?
- Может быть.
- Ну, как знаешь. Только старуха тебе не ответит, ибо безграмотна. Вот
разве сестра... О, сестра умница! Но опять-таки удивляюсь, брат, тебе! Какое
прежде равнодушие... а теперь какое внимание! Все это, любезный, от
одиночества!
Аратов ничего не ответил на это замечание и ушел, запасшись казанским
адресом.
Когда он ехал к Купферу, на лице его изображалось волнение, изумление,
ожидание... Теперь он шел ровной походкой, с опущенными глазами, с
надвинутой на лоб шляпой; почти каждый встречный прохожий провожал его
пытливым взором... но он не замечал прохожих... не то что на бульваре!
"Несчастная Клара! безумная Клара!" - звучало у него на душе.


    10



Однако следующий день Аратов провел довольно спокойно. Он даже мог
предаться обычным занятиям. Одно только: и во время занятий, и в свободное
время он постоянно думал о Кларе, о том, что ему накануне сказал Купфер.
Правда, его думы были тоже довольно мирного свойства. Ему казалось, что эта
странная девушка интересовала его с психологической точки зрения, как нечто
вроде загадки, над разрешением которой стоило бы поломать голову. "Убежала с
актрисой на содержании, - думалось ему, - отдалась под покровительство этой
княгини, у которой, кажется, жила - и никаких амуров? Неправдоподобно!
Купфер говорит: гордость! Но, во-первых, мы знаем (Аратову следовало
сказать: мы вычитали в книгах)... мы знаем, что гордость уживается с
легкомысленным поведением; а, во-вторых, как же она, такая гордая, назначила
свидание человеку, который мог оказать ей презрение... и оказал... да еще в
публичном месте... на бульваре!" Тут Аратову вспомнилась вся сцена на
бульваре - и он спросил себя: "Точно ли он оказал Кларе презрение? Нет, -
решил он... - Это было другое чувство... чувство недоумения...
недоверчивости наконец! Несчастная Клара! - снова прозвучало у него в
голове. - Да, несчастная, - решил он опять... - Это самое подходящее слово.
А коли так - я был несправедлив. Она верно сказала, что я ее не понял. Жаль!
такое, быть может, замечательное существо прошло так близко мимо.... и я не
воспользовался, я оттолкнул... Ну, ничего! Жизнь еще вся впереди. Пожалуй,
еще не такие случаются встречи!
Но с какой стати она именно меня выбрала? - Он взглянул на зеркало,
мимо которого проходил. - Что во мне особенного? И какой я красавец? - Так
лицо... как все лица... Впрочем, и она не красавица.
Не красавица... а какое выразительное лицо! Неподвижное... а
выразительное! Я такого лица еще не встречал. И талант у ней есть... то есть
был, несомненный. И в этом случае я был к ней несправедлив. - Аратов
мысленно перенесся на литературно-музыкальное утро... и сам заметил за
собою, что он чрезвычайно ясно вспоминал кажцое пропетое и сказанное ею
слово, каждую интонацию... - Этого бы не случилось, если б она была лишена
таланта.
И теперь все это в могиле, куда она сама себя толкнула... Но я тут ни
причем... Я не виноват! Было бы даже смешно думать, что я виноват. - Аратову
опять пришло в голову, что если бы даже и было у ней "что-нибудь такое" -
его поведение во время свидания несомненно ее разочаровало... Оттого-то она
так жестоко и рассмеялась на прощание. - Да и где доказательство, что она
отравилась от несчастной любви? Это одни газетные корреспонденты всякую
подобную смерть приписывают несчастной любви! Людям с таким характером, как
у Клары, жизнь легко становится постылой... скучной. Да, скучной. Купфер
прав: просто ей надоело жить.
"Несмотря на успехи, на овации?" Аратов задумался. Ему даже приятен был
психологический анализ, которому он предавался. Чуждый до сих пор всякого
соприкосновения с женщинами, он и не подозревал, как знаменательно было для
него самого это напряженное разбирательство женской души.
"Значит, - продолжал он свои размышления, - искусство не удовлетворяло
ее, не наполняло пустоты ее жизни. Настоящие художники только и существуют
для художества, для театра... Все остальное бледнеет перед тем, что они
считают свои призваньем... Она была дилетантка!"
Тут Аратов опять задумался. Нет, слово "дилетантка" не вязалось с тем
лицом, с выражением того лица, тех глаз...
И перед ним опять всплыл образ Клары с устремленным на него, залитым
слезами взором, с приподнятыми к губам, стиснутыми руками...
- Ах, не надо, не надо... - прошептал он... - К чему?
Так прошел целый день. За обедом Аратов много разговаривал с Платошей,
расспрашивал ее о старине, которую она, впрочем, и помнила и передавала
плохо, так как не очень-то владела языком - и, кроме своего Яши, в течение
своей жизни почти ничего не замечала. Она только радовалась тому, что вот он
какой сегодня добрый да ласковый! К вечеру Аратов затих до того, что сыграл
несколько раз с теткой в свои козыри.
Так прошел день... - зато ночь!!


    11



Началась она хорошо; он скоро заснул - и когда тетка вошла к нему на
цыпочках, чтобы трижды перекрестить его спящего - она это делала каждую
ночь, - он лежал и дышал спокойно, как дитя. Но перед зарею ему привиделся
сон.
Ему снилось: он шел по голой степи, усеянной камнями, под низким небом.
Между камнями вилась тропинка; он пошел по ней.
Вдруг перед ним поднялось нечто вроде тонкого облачка. Он вглядывается;
облачко стало женщиной в белом платье с светлым поясом вокруг стана. Она
спешит от него прочь. Он не видел ни лица ее, ни волос... их закрывала
длинная ткань. Но он непременно хотел догнать ее и заглянуть ей в глаза.
Только как он ни торопился - она шла проворнее его.
На тропинке лежал широкий, плоский камень, подобный могильной плите. Он
преградил ей дорогу... Женщина остановилась. Аратов подбежал к ней. Она к
нему обернулась - но он все-таки не увидал ее глаз... они были закрыты. Лицо
ее было белое, как снег; руки висели неподвижно. Она походила на статую.
Медленно, не сгибаясь ни одним членом, отклонилась она назад и
опустилась на ту плиту... И вот Аратов уже лежит с ней рядом, вытянутый
весь, как могильное изваяние - и руки его сложены, как у мертвеца.
Но тут женщина вдруг приподнялась - и пошла прочь. Аратов хочет тоже
подняться... но ни пошевельнуться, ни разжать рук он не может - и только с
отчаяньем глядит ей вслед.
Тогда женщина внезапно обернулась - и он увидал светлые, живые глаза на
живом, но незнакомом лице. Она смеется, она манит его рукою... а он все не
может пошевельнуться...
Она засмеялась еще раз - и быстро удалилась, весело качая головою, на
которой заалел венок из маленьких роз.
Аратов силится закричать, силится нарушить этот страшный кошмар...
Вдруг все кругом потемнело... и женщина возвратилась к нему. Но это уже
не та незнакомая статуя... это Клара. Она остановилась перед ним, скрестила
руки - и строго и внимательно смотрит на него. Губы ее сжаты - но Аратову
чудится, что он слышит слова: "Коли хочешь знать, кто я, поезжай туда!"
"Куда?" - спрашивает он.
"Туда, - слышится стенящий ответ. - Туда!"
Аратов проснулся.
Он приподнялся в постели, зажег свечку, стоявшую на ночном столике, -
но не встал - и долго сидел, весь похолоделый, медленно осматриваясь кругом.
Ему казалось, что с ним что-то свершилось с тех пор, как он лег; что в него
что-то внедрилось... что-то завладело им. "Да разве это возможно? - шептал
он бессознательно. - Разве существует такая власть?"
Он не мог остаться в постели. Он тихонько оделся - и до утра пробродил
по комнате. И странное дело! О Кларе он не думал ни минуты - и не думал
оттого, что решился на другой же день ехать в Казань!
Он думал только об этой поездке; о том, как это сделать, и что с собою
взять, - и как он там все разыщет и узнает - и успокоится. "Не поедешь, -
рассуждал он сам с собою, - пожалуй, с ума сойдешь!" Он боялся этого; боялся
своих нервов. Он был уверен, что, как только он там "все это" увидит воочию,
всякие наваждения разлетятся - как тот ночной кошемар. "И всего-то на
поездку пойдет неделя... - думал он, - что такое неделя? а иначе не
отделаешься".
Вставшее солнце осветило его комнату; но свет дневной не разогнал
налегших на него ночных теней и не изменил его решения.
С Платошей чуть не сделался удар, когда он сообщил ей это решение. Она
даже на корточки присела... ноги у ней подкосились. "Как в Казань? зачем в
Казань?" - шептала она, выпучив и без того слепые глаза. Она бы не больше
удивилась, если б узнала, что ее Яша женится на соседней булочнице или
уезжает в Америку.
- И надолго в Казань?
- Я через неделю вернусь, - отвечал Аратов, стоя в полуоборот к тетке,
все еще сидевшей на полу.
Платонида Ивановна хотела еще возражать - но Аратов совершенно
неожиданным и необыкновенным образом закричал на нее.
- Я не ребенок, - закричал он и весь побледнел, и губы его задрожали, и
глаза сверкнули злобно. - Мне двадцать шестой год, я знаю, что делаю, я
волен делать, что хочу! Я никому не позволю... Дайте мне денег на дорогу,
приготовьте чемодан с бельем и платьем... и не мучьте меня! Я через неделю
вернусь, Платоша, - прибавил он более мягким голосом.
Платоша приподнялась кряхтя и, уже не возражая более, поплелась в свою
комнатку. Яша испугал ее. "Не голова у меня на плечах, - говорила она
кухарке, помогавшей ей укладывать Яшины вещи, - не голова - в улей... и
какие там пчелы жужжат - не знаю. В Казань уезжает, мать моя, в Каза-ань!"
Кухарка, видевшая накануне, что дворник их о чем-то долго беседовал с
городовым, хотела было доложить об этом обстоятельстве своей госпоже - да не
посмела и только подумала: "В Казань! Как бы не подальше куда-нибудь!" А
Платонида Ивановна до того растерялась, что даже обычной молитвы своей не
произносила. В такой беде и Господь Бог помочь не мог!
В тот же день Аратов уехал в Казань.


    12



Не успел он прибыть в этот город и занять номер в гостинице - цкак уже
бросился отыскивать дом вдовы Миловидовой. Во время всего путешествия он
находился в каком-то оцепенении, что, впрочем, нисколько не мешало ему
принимать все нужные меры, в Ниж-нем-Новгороде перебраться с железной дороги
на пароход, кушать на станциях и т. п. Он по-прежнему был уверен, что там
все разрешится - и потому отгонял от себя всякие воспоминания и соображения,
удовлетворяясь одним: мысленным приготовлением того спича, в котором он
изложит перед семейством Клары Милич настоящую причину своей поездки. Вот он
наконец добрался до цели своего стремления, велел о себе доложить. Его
впустили... с недоумением и испугом - но впустили.
Дом вдовы Миловидовой оказался действительно таким, каким описал его
Купфер; и сама вдова точно походила на одну из купчих Островского, хотя была
чиновница: муж ее состоял в чине коллежского ассесора. Не без некоторого
затруднения Аратов, предварительно извиняясь в своей смелости, в странности
своего посещения, произнес приготовленный спич о том, как бы ему хотелось
собрать все нужные сведения о столь рано погибшей даровитой артистке; как им
руководит в этом случае не праздное любопытство, а глубокое сочувствие к ее
таланту, которого он был поклонником (он так и сказал: поклонником); как,
наконец, было бы грешно оставить публику в неведении о том, что она потеряла
- и почему не сбылись ее надежды! Г-жа Миловидова не прерывала Аратова; она
едва ли хорошо понимала, что такое ей говорит этот незнакомый гость, - и
только пучилась слегка и таращила на него глаза, находя, однако, что вид у
него смирный, одет он прилично - и не мазурик какой... денег не попросит.
- Вы это о Кате? - спросила она, как только Аратов умолк.
- Точно так... о вашей дочери.
- И вы для этого из Москвы приехали?
- Из Москвы.
- Только для этого?
- Для этого.
Г-жа Миловидова вдруг встрепенулась.
- Да вы - сочинитель? В журналах пишете?
- Нет, я не сочинитель - и в журналах до сих пор не писал. Вдова
наклонила голову. Она недоумевала.
- Стало быть... по собственной охоте? - спросила она вдруг. Аратов не
тотчас нашелся, что ответить.
- По сочувствию, из уважения к таланту, - промолвил он наконец.
Слово "уважение" понравилось г-же Миловидовой.
- Что ж! - произнесла она со вздохом. - Я хоть и мать ее и очень о ней
горевала... Ведь такое вдруг несчастье! Но должна сказать: шальная она была
всегда - и покончила таким же манером! Страм такой... Посудите: каково это
для матери? Уж на том спасибо, что похоронили ее по-христиански... - Г-жа
Миловидова перекрестилась. - Сызмала никому не покорялась - родительский дом
покинула... и наконец - легко сказать! - в актерки пошла! Известно:
от дому я ей не отказала: ведь я любила ее! Ведь я все-таки мать! Не у
чужих же ей жить - да побираться! - Тут вдова прослезилась. - А если у вас,
господин, - заговорила она снова, утирая глаза концами косынки, - точно есть
такое намерение и вы против нас никакого бесчестия не замышляете - а,
напротив, хотите внимание оказать, - так вы вот с моей другой дочкой
поговорите. Она все вам расскажет лучше моего... Анночка! - кликнула г-жа
Миловидова, - Анночка, подь сюда! Вот здесь какой-то господин из Москвы
насчет Кати побеседовать желает!
Что-то стукнуло в соседней комнате, но никто не появлялся.
- Анночка! - крикнула опять вдова, - Анна Семеновна! Иди, говорят тебе!
Дверь тихонько растворилась, и на пороге показалась девушка, уже
немолодая, болезненного вида - и некрасивая, - но с очень кроткими и
грустными глазами. Аратов поднялся с места ей навстречу и отрекомендовался,
причем назвал своего друга Купфера.
- А! Федор Федорыч! - тихонько произнесла девушка и тихонько опустилась
на стул.
- Ну вот, побеседуй с господином, - промолвила г-жа Милови-дова, грузно
поднимаясь с места, - потрудился, нарочно из Москвы приехал, о Кате сведения
собрать желает. А вы меня, господин, - прибавила она, обращаясь в Аратову, -
извините... Я уйду, по хозяйству. С Анночкой вы можете хорошо объясниться -
она вам и о театре расскажет... и все такое. Она у меня умница,
образованная: по-французски говорит и книжки читает, не хуже сестры ее
покойницы. Она же ее, можно сказать, воспитывала... Старше ее была - ну, и
занялась.
Г-жа Миловидова удалилась. Оставшись наедине с Анной Семеновной, Аратов
повторил ей свой спич; но с первого же взгляду поняв, что имеет дело с
девушкой действительно образованной, не с купеческой дочкой, несколько
распространился - и выражения другие употребил; а под конец сам
разволновался, покраснел и почувствовал, что сердце у него застучало. Анна
слушала его молча, положив руку на руку; печальная улыбка не сходила с ее
лица... горькое, непереболевшее горе сказывалось в этой улыбке.
- Вы знали мою сестру? - спросила она Аратова.
- Нет; я ее собственно не знал, - отвечал он. - Виделся с нею и слышал
ее раз... но вашу сестру стоило раз увидеть и услышать...
- Вы хотите ее биографию написать? - спросила опять Анна. Аратов не
ожидал этого слова; однако тотчас же ответил, что - отчего же нет? Но
главное он хотел познакомить публику... Анна остановила его движением руки.
- Это на что же? Публика ей без того много горя наделала; да и Катя
только что начинала жить. Но если вы сами (Анна посмотрела на него и опять
улыбнулась той же печальной, но уже более приветной улыбкой... она как будто
подумала: да, ты внушаешь мне доверие)... если вы сами питаете к ней такое
участие, то позвольте вам попросить прийти к нам сегодня вечером... после
обеда. Я теперь не могу... так вдруг... Я соберусь с силами... Я
попытаюсь... Ах, я слишком любила ее!
Анна отвернулась; она готова была зарыдать.
Аратов проворно поднялся со стула, поблагодарил за предложение, сказал,
что придет непреенно... непременно! - и ушел, унося в душе впечатление
тихого голоса, кротких и грустных глаз - и сгорая томленьем ожидания.


    13



Аратов в тот же день вернулся к Миловидовым и целых три часа
пробеседовал с Анной Семеновной. Г-жа Миловидова ложилась спать тотчас после
обеда - в два часа - и "отдыхала" до вечернего чаю, до семи часов. Разговор
Аратова с сестрою Клары не был, собственно, беседой: она говорила почти
одна, сперва с запинкой, с смущеньем, но потом с неудержимым жаром. Она,
очевидно, боготворила свою сестру. Доверие, внушенное с Аратовым, росло и
крепло; она уже не стеснялась; она даже раза два, молча, всплакнула перед
ним. Он казался ей достойным ее откровенных сообщений и излияний... в ее
собственной глухой жизни ничего такого еще не случалось! А он... он впивал
каждое ее слово.
Вот что он узнал... многое, конечно, из недомолвок... многое он
дополнил сам.
В детстве Клара была, несомненно, неприятным ребенком; и в девушках она
была не многим мягче: своевольная, вспыльчивая, самолюбивая, она не ладила
особенно с отцом, которого презирала - и за пьянство, и за бездарность. Он
это чувствовал и не прощал ей этого. Музыкальные способности в ней оказались
рано; отец не давал им ходу, признавая художеством одну живопись, в которой
так мало сам преуспел, но которая кормила и его, и семью. Мать свою Клара
любила... небрежно, как няню; сестру обожала, хоть и дралась с ней и кусала
ее... Правда, она потом становилась на колени перед нею и целовала укушенные
места. Она была вся - огонь, вся - страсть и вся - противоречие: мстительна
и добра, великодушна и злопамятна; верила в судьбу - и не верила в Бога (эти
слова Анна прошептала с ужасом); любила все красивое, а сама о своей красоте
не заботилась и одевалась как попало; терпеть не могла, чтобы за ней
ухаживали молодые люди, а в книгах перечитывала только те страницы, где речь
идет о любви; не хотела нравиться, не любила ласки и никогда ласки не
забывала, как и не забывала оскорбления; боялась смерти и сама себя убила!
Она говаривала иногда: "Такого, как я хочу, я не встречу... а других мне не
надо!" - "Ну а если встретишь?" - спрашивала Анна. "Встречу... возьму". - "А
если не дастся?" - "Ну, тогда... с собой покончу. Значит, не гожусь". Отец
Клары (он иногда с пьяных глаз спрашивал у жены: "От кого у тебя этот
бесенок черномазый? - не от меня!") - отец Клары, стараясь ее сбыть поскорей
с рук, просватал ее было за богатого молодого купчика, преглупенько-го, - из
"образованных". За две недели до свадьбы (ей было всего шестнадцать лет) она
подошла к своему жениху, скрестивши руки и играя пальцами по локтям (любимая
ее поза), да вдруг как хлоп его по румяной щеке своей большой сильной рукой!
Он вскочил и только рот разинул - надо сказать, что он был смертельно в нее
влюблен... Спрашивает: "За что?" Она засмеялась и ушла. "Я тут же, в
комнате, находилась, - рассказывала Анна, - была свидетельницей. Побежала за
ней да говорю ей: "Катя, помилуй, что ты это?" А она мне в ответ: "Коли б
настоящий был человек - прибил бы меня, а то - курица мокрая! И еще
спрашивает? за что? Ничего ему от меня не будет - во веки веков!" Так она
замуж за него и не пошла. Тут же скоро она с той актрисой познакомилась - и
оставила наш дом. Матушка поплакала - а отец только сказал: "Строптивую козу
из стада вон!" И хлопотать, разыскивать не стал. Отец не понимал Клары. Меня
она, накануне своего бегства, - прибавила Анна, - чуть не задушила в своих
объятиях - и все повторяла: "Не могу! не могу иначе! сердце пополам, а не
могу. Клетка ваша мала... не по крыльям! Да и своей судьбы не минуешь..."
- После этого, - заметила Анна, - мы с ней редко видались... Когда умер
отец, она приехала на два дня, ничего из наследства не взяла - и опять
скрылась. Ей у нас было тяжело... я это видела. По-твм она приехала в Казань
уже актрисой.
Аратов начал расспрашивать Анну о театрах, о ролях, в которых
появлялась Клара, об ее успехах... Анна отвечала подробно, но с тем же
горестным, хоть и живым увлечением. Она даже показала Арато-ву
фотографическую карточку, на которой Клара была представлена в костюме одной
из ее ролей. На карточке она глядела в сторону, словно отворачивалась от
зрителей; перевитая лентой густая коса падала змеей на обнаженную руку.
Аратов долго рассматривал эту карточку, нашел ее схожей, спросил, не
участвовала ли Клара в публичных чтениях, и узнал, что нет; что ей нужно
было возбуждение театра, сцены... но другой вопрос горел у него на губах.
- Анна Семеновна! - воскликнул он наконец не громко, но с особенной
силой, - скажите, умоляю вас, скажите, отчего она решилась на тот ужасный
поступок?...
Анна опустила глаза.
- Не знаю! - промолвила она спустя несколько мгновений. - Ей-богу, не
знаю! - продолжала она стремительно, заметив, что Аратов развел руками, как
бы не веря ей. - С самого приезда сюда она точно была задумчива, мрачна. С
ней непременно что-нибудь в Москве случилось, чего я не могла разгадать! Но,
напротив, в тот роковой день она как будто была... если не веселее, то
спокойнее обыкновенного. Даже у меня никаких предчувствий не было, -
прибавила Анну с горькой усмешкой, как бы упрекая себя в этом.
- Видите ли, - заговорила она опять, - у Кати словно на роду было
написано, что она будет несчастна. С ранних лет она была в этом убеждена.
Подопрется так рукою, задумается и скажет: "Мне недолго жить!" У ней бывали
предчувствия. Представьте, что она даже заранее - иногда во сне, а иногда и
так, видела, что с ней будет! "Не могу жить, как хочу, так и не надо..." -
тоже была ее поговорка. "Ведь наша жизнь в нашей руке!" И она это доказала!
Анна закрыла лицо руками - и умолкла.
- Анна Семеновна, - начал погодя немного Аратов, - вы, может быть,
слышали, чему приписывали газеты...
- Несчастной любви? - перебила Анна, разом отдернув руки от лица. - Это
клевета, клевета, выдумка! Моя нетронутая, неприступная Катя... Катя! и
несчастная, отвергнутая любовь?!! И я бы этого не знала?... В нее, в нее все
влюблялись... а она... И кого бы она здесь полюбила? Кто изо всех этих
людей, кто был ее достоин? Кто дорос до того идеала честности, правдивости,
чистоты, главное, чистоты который, при всех ее недостатках постоянно носился
перед нею?... Ее отвергнуть... ее...
Голос перервался у Анны... Ее пальцы слегка задрожали. Она вдруг вся
покраснела... покраснела от негодования - и в этот миг - и только на миг
стала похожа на сестру.
Аратов начал было извиняться.
- Послушайте, - опять перебила Анна, - я непременно хочу, чтобы вы и
сами не верили в эту клевету и рассеяли бы ее, если это возможно! Вот вы
хотите написать о ней статью, что ли, вот вам случай защитить ее память! Я
оттого и говорю с вами так откровенно. Послушайте: от Кати остался
дневник...
Аратов вздрогнул.
- Дневник, - прошептал он...
- Да, дневник... то есть всего несколько страничек. Катя не любила
писать... по целым месяцам ничего не записывала... и письма ее были такие
короткие. Но она всегда, всегда была правдива, она никогда не лгала... С ее
самолюбием, да лгать! Я... я вам покажу этот дневник! Вы увидите сами, был
ли в нем хотя намек на какую-то несчастную любовь!
Анна торопливо достала из столового ящика тоненькую тетрадку, страниц в
десять, не более, и протянула ее Аратову. Тот схватил ее с жадностью, узнал
неправильный, размашистый почерк, почерк того безымянного письма, развернул
ее наудачу - и тотчас же напал на следующие строки:
"Москва. Вторник... го июня. Пела и читала на литературном утре.
Сегодня для меня знаменательный день. Он должен решить мою участь. (Эти
слова были дважды подчеркнуты). Я опять увидала..."
Ту следовало несколько тщательно замаранных строк. И потом:
"Нет! нет! нет! Надо опять за прежнее, если только..."
Аратов опустил руку, в которой он держал тетрадку, и голова его тихо
свесилась на грудь.
- Читайте! - воскликнула Анна. - Что ж вы не читаете? Прочтите с
начала... Тут всего на пять минут чтения, хоть и на целых два года тянется
этот дневник. В Казани она уже ничего не записывала...
Аратов медленно поднялся со стула и так и обрушился на колени перед
Анной.
Та просто окаменела от удивления и испуга.
- Дайте... дайте мне этот дневник, - заговорил Аратов замиравшим
голосом - и протянул к Анне обе руки. - Дайте мне его и карточку... у вас,
наверное, есть другая - а дневник я вам возвращу Но мне нужно, нужно...
В его мольбе, в искаженных чертах его лица было что-то до того
отчаянное, что оно походило даже на злобу, на страдание Да он и страдал
действительно Он словно сам не мог предвидеть, что над ним стрясется такая
беда, - и раздраженно молил о пощаде, о спасении
- Дайте, - повторял он.
- Да... вы, вы были влюблены в мою сестру? - проговорила наконец Анна
Аратов продолжал стоять на коленях.
- Я ее всего два раза видел... верьте мне и если бы меня не побуждали
причины, которые я сам ни понять, ни изъяснить хорошенько не могу если б не
была надо мною какая-то власть, сильнее меня... я не стал бы вас просить...
я бы не приехал сюда. Мне нужно я Должен... ведь вы сами сказали, что я
обязан восстановить ее образ.
- И вы не были влюблены в сестру? - спросила Анна вторично Аратов не
тотчас ответил - и отвернулся слегка, как от боли.
- Ну, да' был' был' Я и теперь влюблен... - воскликнул он с тем же
отчаяньем.
Послышались шаги в соседней комнате.
- Встаньте... встаньте. - поспешно промолвила Анна -К нам матушка идет.
Аратов приподнялся
- И возьмите дневник и карточку, Бог с вами! Бедная, бедная Катя Но вы
дневник мне возвратите, - прибавила она с живостью - И если вы что напишите,
пришлите мне непременно... Слышите?
Появление г-жи Миловидовой избавило Аратова от необходимости отвечать.
Он успел, однако, шепнуть:
- Вы ангел! Спасибо! Пришлю все, что напишу... Г-жа Миловидова
спросонья ни о чем не догадалась Так Аратов и уехал из Казани с
фотографической карточкой в боковом кармане сюртука. Тетрадку он возвратил
Анне - но, незаметно для нее, вырезал листик, на котором находились
подчеркнутые слова
На обратном пути в Москву им опять овладело оцепенение. Хоть он и
радовался втайне, что добился-таки того, зачем ездил, однако все помышления
о Кларе он откладывал до возвращения домой Он гораздо больше думал о ее
сестре Анне "Вот, - думал он, чудесное, симпатическое существо! Какое тонкое
понимание всего, какое любящее сердце, какое отсутствие эгоизма! И как это у
нас в провинции - да еще в такой обстановке - расцветают такие девушки Она и
болезненна, и собой дурна, и не молода - а какой бы отличной была подругой
для порядочного, образованного человека! Вот в кого следовало бы влюбиться "
Аратов думал так но по прибытии в Москву дело приняло совсем другой оборот


    14



Платонида Ивановна несказанно обрадовалась возвращению своего
племянника Чего-чего она не передумала в его отсутствие "По меньшей мере, в
Сибирь! - шептала она, сидя неподвижно в своей комнатке, - по меньшей мере -
на год!" К тому же и кухарка пугала ее, сообщая наивернейшие известия об
исчезновении то того, то другого молодого человека по соседству. Совершенная
невинность и благонадежность Яши нисколько не успокаивали старушку
"Потому... мало ли что! - фотографией занимается... ну и довольно! бери
его!" И вот ее Яшенька вернулся цел и невредим! Правда, она заметила, что он
как будто похужел и в личике осунулся - дело понятное... без призора! - но
расспрашивать его об этом путешествии не посмела Спросила за обедом: "А
хороший город Казань?" - "Хороший", - отвечал Аратов. "Чай, там все татары
живут?" - "Не одни татары". - "А халата оттуда не привез?" - "Нет, не
привез" Тем и кончился разговор.
Но как только Аратов очутился один в своем кабинете - он немедленно
почувствовал, что его как бы кругом что-то охватило, что он опять находится
во власти, именно во власти другой жизни, другого существа. Хоть он и сказал
Анне - в том порыве внезапного исступления, - что он влюблен в Клару, - но
это слово ему самому теперь казалось бессмысленным и диким. Нет, он не
влюблен, да и как влюбиться в мертвую, которая даже прижизни ему не
нравилась, которую он почти забыл? Нет но он во власти в ее власти, он не
принадлежит себе более Он - взят. Взят до того, что даже не пытается
освободиться ни насмешкой над собственной нелепостью, ни возбужденьем в
себе, если не уверенности, то хоть надежды, что это все пройдет, что это -
одни нервы, - ни приискиваньем к тому доказательств, - ни чем иным! "Встречу
- возьму", - вспомнились ему слова Клары, переданные Анной... вот он и взят.
"Да ведь она - мертвая? Да; тело ее мертвое... а душа? разве она не
бессмертная, разве ей нужны земные органы, чтобы проявить власть? Вот
магнетизм нам доказал влияние живой человеческой души на другую живую
человеческую душу... Отчего же это влияние не продолжится и после смерти -
коли душа остается живою? Да с какой целью? Что из этого может выйти? Но
разве мы - вообще - постигаем, какая цель всего, что совершается вокруг
нас?" Эти мысли до того занимали Аратова, что он внезапно, за чаем, спросил
Платошу: "Верит ли она в бессмертие души?" Та сначала не поняла, что он
такое спрашивает, а потом перекрестилась и ответила, что еще бы - душе - да
не быть бессмертной! "А коли так, может она действовать после смерти?" -
опять спросил Аратов Старушка отвечала, что может за нас молиться то есть; и
то, когда пройдет все мытарства - в ожиданье Страшного суда. А первые сорок
дней она только витает около того места, где ей смерть приключилась.
- Первые сорок дней?
- Да; а потом пойдут мытарства.
Аратов подивился познаньям тетки - и ушел к себе. И опять почувствовал
то же, ту же власть над собой. Власть эта сказывалась и в том, что ему
беспрестанно представлялся образ Клары, до малейших подробностей, до таких
подробностей, которые он при жизни ее как будто и не замечал: он видел,
видел ее пальцы, ногти, рядки волос на щеках под висками, небольшую родинку
под левым глазом, видел движения ее губ, ноздрей, бровей... и какая у ней
походка - и как она держит голову немного на правый бок все видел он! Он
вовсе не любовался всем этим; он только не мог об этом не думать и не
видеть. В первую ночь после своего возвращения она, однако, ему не
снилась... он очень устал и спал как убитый. Зато, как только он проснулся -
она снова вошла в его комнату - и так осталась в ней - тонно хозяйка; точно
она своей добровольной смертью купила себе это право, не спросясь его и не
нуждаясь в его позволенье. Он взял ее фотографическую карточку; начал ее
воспроизводить, увеличивать Потом он вздумал ее приладить к стереоскопу.
Хлопот ему было много... наконец это ему удалось. Он так и вздрогнул, когда
увидал сквозь стекло ее фигуру, получившую подобие телесности. Но фигура эта
была серая, словно запыленная... и к тому же глаза... глаза все смотрели в
сторону, все как будто отворачивались. Он стал долго, долго глядеть на них,
как бы ожидая, что вот они направятся в его сторону, он даже нарочно
прищуривался... но глаза оставались неподвижными, и вся фигура принимала вид
какой-то куклы. Он отошел прочь, бросился в кресло, достал вырезанный листок
ее дневника, с подчеркнутыми словами - и подумал: "Ведь вот, говорят,
влюбленные целуют строки, написанные милой рукою, а мне этого не хочется
делать - да и почерк мне кажется некрасивым. Но в этой строке - мой
приговор". Тут ему пришло в голову обещанье, данное Анне насчет статьи. Он
сел за стол и принялся было ее писать; но все у него выходило так ложно, так
риторично... главное, так ложно... точно он не верил ни в то, что он писал,
ни в собственные чувства... да и сама Клара показалась ему незнакомой,
непонятной! Она не давалась ему. "Нет! - подумал он, бросая перо... - либо
сочинительство вообще не мое дело, либо еще подождать надо!" Он стал
припоминать свое посещение у Миловвдовых и весь рассказ Анны, этой доброй,
чудной Анны... Сказанное ею слово. "Нетронутая!" внезапно поразило его...
Словно что и обожгло и осветило.
- Да, - промолвил он громко, - она нетронутая - и я нетронутый... Вот
что дало ей эту власть!
Мысли о бессмертии души, о жизни за гробом снова посетили его. Разве не
сказано в библии: "Смерть, где жало твое?" А у Шиллера- "И мертвые будут
жить!" (Auch die Todten sollen leben!) Или вот еще, кажется, у Мицкевича "Я
буду любить до скончания века... и по скончании века!" А один английский
писатель сказал: "Любовь сильнее смерти" Библейское изречение особенно
подействовало на Аратова. Он хотел отыскать место, где находятся эти слова
Библии у него не было, он пошел попросить ее у Платоши. Та удивилась, однако
достала старую-старую книгу в покоробленном кожаном переплете, с медными
застежками, всю закапанную воском - и вручила ее Аратову. Он унес ее к себе
в комнату - но долго не находил того изречения... зато ему попалось другое:
"Большее сея любве никто же имать, да кто душу свою положит за друга
своя..." (Ев. от Иоанна, XV гл., 13 ст.)
Он подумал: "Не так сказано. Надо было сказать "Большее сея власти
никто же имать..."
"А если она вовсе не за меня положила свою душу? Если она только потому
покончила с собою, что жизнь ей стала в тягость? Если она, наконец, вовсе не
для любовных объяснений пришла на свидание?"
Но в это мгновенье ему представилась Клара перед разлукой на
бульваре... Он вспомнил то горестное выражение на ее лице - и те слезы и те
слова: "Ах, вы ничего не поняли..."
Нет он не мог сомневаться в том, из-за чего и для кого она положила
свою душу...
Так прошел весь этот день до ночи.


    15



Аратов лег рано, без особенного желания спать; но он надеялся найти
отдых в постели. Напряженное состояние его нервов причинили ему утомление,
гораздо более несносное, чем физическая усталость путешествия и дороги.
Однако, как ни было велико его утомление, заснуть он не мог. Он попытался
читать... но строки путались перед его глазами. Он погасил свечку - и мрак
водворился в его комнате. Но он продолжал лежать без сна, с закрытыми
глазами... И вот ему почудилось: кто-то шепчет ему на ухо... "Стук сердца,
шелест крови..." - подумал он. Но шепот перешел в связную речь. Кто-то
говорил по-русски, торопливо, жалобно - и невнятно. Ни одного отдельного
слова нельзя было уловить... Но это был голос Клары!
Аратов открыл глаза, приподнялся, облокотился... голос стал слабее, но
продолжал свою жалобную, поспешную, по-прежнему невнятную речь...
Это, несомненно, голос Клары!
Чьи-то пальцы пробежали легкими арпеджиями по клавишам пианино... Потом
голос опять заговорил. Послышались более протяжные звуки... как бы стоны,
все одни и те же. А там начали выделяться слова...
"Розы розы розы "
- Розы, - повторил шепотом Аратов. - Ах да! это те розы, которые я
видел на голове той женщины во сне... "Розы", - послышалось опять.
- Ты ли это? - спросил тем же шепотом Аратов.
Голос вдруг умолк.
Аратов подождал... подождал - и уронил голову на подушку. "Галлюцинация
слуха, - подумал он. - Ну, а если... если она точно здесь, близко?... Если
бы я ее увидел - испугался ли бы я? Или обрадовался? Но чего бы я испугался?
Чему бы обрадовался? Разве вот чему: это было бы доказательством, что есть
другой мир, что душа бессмертна. Но, впрочем, если бы я даже что-нибудь
увидел - ведь это могло бы тоже галлюцинацией зренья..."
Однако он зажег свечку - и быстрым взором, не без некоторого страха
обежал всю комнату... и ничего в ней необыкновенного не увидел. Он встал,
подошел к стереоскопу... опять та же серая кукла с глазами, смотрящими в
сторону. Чувство страха заменилось в Арато-ве чувством досады. Он как будто
обманулся в своих ожиданьях... да и смешны ему показались эти самые
ожиданья. "Ведь это наконец глупо!" - пробормотал он, снова ложась в постель
- и задул свечку. Опять водворилась глубокая темнота.
Аратов решился заснуть на этот раз... Но в нем возникло новое ощущение.
Ему показалось, что кто-то стоит посреди комнаты, недалеко от него - и чуть
заметно дышит. Он поспешно обернулся, раскрыл глаза... Но что же можно было
видеть в этой непроницаемой темноте? Он стал отыскивать спичку на ночном
столике... и вдруг ему почудилось, что какой-то мягкий, бесшумный вихрь
пронесся через всю комнату, через него, сквозь него - и слово "Я!" явственно
раздалось в его ушах.
"Я! Я!"
Прошло несколько мгновений, прежде чем он успел зажечь свечку.
В комнате опять никого не было - и он уже не слышал ничего, кроме
порывистого стука собственного сердца. Он выпил стакан воды - и остался
неподвижен, опершись головою на руку. Он ждал.
Он подумал: "Буду ждать. Либо это все взор... либо она здесь. Не станет
же она играть со мною, как кошка с мышью!" Он ждал, ждал долго... так долго,
что рука, которой он поддерживал голову, отекла... но ни одно из прежних
ощущений не повторялось. Раза два глаза его слипались... Он тотчас открывал
их... по крайней мере ему казалось, что он их открывал. Понемногу они
устремились на дверь и остановились на ней. Свеча нагорела - и в комнате
стало опять темно... но дверь белела длинным пятном среди полумрака. И вот
это пятно шевельнулось, уменьшилось, исчезло... и на его месте, на пороге
двери, показалась женская фигура. Аратов всматривается... Клара! И на этот
раз она прямо смотрит на него, подвигается к нему... На голове у ней венок
из красных роз... Он весь всколыхнулся, приподнялся... Перед ним стоит его
тетка, в ночном чепце с большим красным бантом и в белой кофте.
- Платоша! - с трудом проговорил он. - Это вы?
- Это я, - ответила Платонида Ивановна. - Я, Яшененочек, я.
- Зачем вы пришли?
- Да ты меня разбудил. Сперва все как будто стонал... а потом вдруг как
закричишь: "Спасите! помогите!"
- Я кричал?
- Да; кричал - и хрипло так: "Спасите!" Я подумала: Господи! Уж не
болен ли он? Я и вошла. Ты здоров?
- Совершенно здоров.
- Ну, значит, тебе дурной сон приснился. Хочешь, ладанком покурю?
Аратов еще раз пристально вгляделся в тетку - и громко засмеялся...
Фигура доброй старушки в чепце и кофте, с испуганным, вытянутым лицом, была
действительно очень забавна. Все то таинственное, что его окружало, что
давило его - все эти чары разлетелись разом.
- Нет, Платоша, голубушка, не надо, - промолвил он. - Извините,
пожалуйста, что я нехотя вас потревожил. Почивайте спокойно - и я усну.
Платонида Ивановна постояло еще немного на месте, показала на свечку,
поворчала: зачем, мол не гасишь... долго ли до беды! - и, уходя, не могла
удержаться, чтобы хоть издали, да не перекрестить его.
Аратов немедленно заснул - и спал до утра. Он и встал в хорошем
расположении духа... хотя ему и было жаль чего-то... Он чувствовал себя
легко и свободно. "Экие романтические затеи, подумаешь", - говорил он самому
себе с улыбкой. Он ни разу не взглянул ни на стереоскоп, ни на вырванный им
листок. Однако тотчас после завтрака отправился к Купферу.
Что его туда влекло... он сознавал смутно.


    16



Аратов застал своего сангвинического приятеля дома. Поболтал с ним
немного, попрекнул ему, что он совсем их с теткой забывает, - выслушал новые
похвалы золотой женщине, княгине, от которой Купфер только что получил из
Ярославля ермолку, вышитую рыбьей чешуей... и вдруг, усевшись перед Купфером
и глядя ему прямо в глаза, объявил, что ездил в Казань.
- Ты ездил в Казань? Это зачем?
- Да вот хотел собрать сведений об этой Кларе Милич.
- О той, что отравилась?
- Да.
Купфер покачал головою.
- Вишь ты какой! А еще тихоня! Тысячу верст отломал туда и сюда...
из-за чего? А? И хоть бы женский интерес тут был какой Тогда я все понимаю!
все! всякие безумства! - Купфер взъерошил себе волосы - Но чтобы одни
материалы собирать - как это у вас говорится - у ученых мужей... Слуга
покорный! На это существует статистический комитет! Ну и что ж, познакомился
ты со старухой и с сестрой? Не правда ли, чудесная девушка?
- Чудесная, - подтвердил Аратов. - Она мне много любопытного сообщила.
- Сказала она тебе, как именно отравилась Клара?
- То есть... как же?
- Да; каким манером?
- Нет... Она еще так была огорчена... Я не посмел слишком-то
расспрашивать. А разве было что особенное?
- Конечно, было. Представь: она должна была в самый тот день играть - и
играла. Взяла с собою стклянку яду в театр, перед первым актом выпила - и
так и доиграла весь этот акт. С ядом-то внутри! КЬкова сила воли? Характер
каков? И, говорят, никогда она с таким чувством, с таким жаром не проводила
своей роли! Публика ничего не подозревает, хлопает, вызывает... А как только
занавес опустился - и она тут же, на сцене, упала. Корчи... корчи... и через
час и дух вон! Да разве я тебе этого не рассказывал? И в газетах об этом
было!
У Аратова внезапно похолодели руки и в груди задрожало.
- Нет, ты мне этого не рассказывал, - промолвил он наконец - И ты не
знаешь, какая это была пьеса? Купфер задумался.
- Называли мне эту пьесу... в ней является обманутая девушка... Должно
быть, драма какая-нибудь... Клара была рождена для драматических ролей...
Самая ее наружность... Но куда же ты? - перебил самого себя Купфер, видя,
что Аратов берется за шапку.
- Мне что-то нездоровится, - отвечал Аратов. - Прощай... Я в другой раз
зайду.
Купфер остановил его и заглянул ему в лицо.
- Экой ты, брат, нервический человек! Посмотри-ка на себя... Побелел,
как глина.
- Мне нездоровится, - повторил Аратов, освободился от руки Купфера и
отправился восвояси. Только в это мгновение ему стало ясно, что он и
приходил-то к Купферу с единственной целью поговорить о Кларе...
О безумной, о несчастной Кларе..."
Однако, придя домой, он опять скоро успокоился - до некоторой степени.
Обстоятельства, сопровождавшие смерть Клары, сначала произвели на него
потрясающее впечатление; но потом эта игра "с ядом внутри", как выразился
Купфер, показалась ему какой-то уродливой фразой, бравировкой - и он уже
старался не думать об этом, боясь возбудить в себе чувство, похожее на
отвращение. А за обедом, сидя перед Платошей, он вдруг вспомнил ее
почуночное появление, вспомнил эту куцую кофту, этот чепец с высоким бантом
(и к чему бант на ночном чепце?!), всю эту смешную фигуру, от которой, как
от свистка машиниста в фантастическом балете, все его видения рассыпались
прахом! Он даже заставил Платошу повторить рассказ о том, как она услышала
его крик, испугалась, вскочила, не могла разом попасть ни в свою, ни в его
дверь, и т. д. Вечером он с ней поиграл в карты и ушел в свою комнату
немного грустный, но опять-таки довольно спокойный.
Аратов не думал о предстоящей ночи и не боялся ее он был уверен, что
проведет ее как нельзя лучше. Мысль о Кларе от времени до времени
пробуждалась в нем; но он тотчас вспоминал, как она "фразисто" себя уморила,
и отворачивался. Это "безобразие" мешало другим воспоминаниям о ней.
Взглянувши мельком на стереоскоп, ему даже показалось, что она оттого
смотрела в сторону, что ей было стыдно. Прямо над стереоскопом на стене
висел портрет его матери. Аратов снял его с гвоздя, долго его рассматривал,
поцеловал и бережно спрягал в ящик. Отчего он это сделал? Оттого ли, что
тому портрету не следовало находиться в соседстве той женщине... или по
другой какой причине - Аратов не отдал себе отчета. Но портрет матери
возбудил в нем воспоминания об отце... об отце, которого он видел умирающим
в этой же самой комнате, на этой постели. "Что ты думаешь обо всем этом,
отец? - обратился он мысленно к нему. - Ты все это понимал; ты тоже верил в
шиллеровский "мир духов". Дай мне совет!"
- Отец дал бы мне совет все эти глупости бросить, - промолвил Аратов
громко и взялся за книгу. Читать он, однако, долго не мог и, чувствуя
какое-то отяжеление всего тела, раньше обыкновенного лет в постель, в полной
уверенности, что заснет немедленно.
Оно так и случилось... но не оправдались его надежды на мирную ночь.


    17



Полночь еще не успела пробить, как ему уже привиделся необычный,
угрожающий сон.
Ему казалось, что он находится в богатом помещичьем доме, которого он
был хозяином. Он недавно купил и дом этот, и все прилегавшее к нему имение.
И все ему думается: "Хорошо, теперь хорошо, а быть худу!" Возле него
вертится маленький человечек, его управляющий; он все смеется, кланяется и
хочет показать Аратову, как у него в доме и имении все отлично устроено.
"Пожалуйте, пожалуйте, - твердит он, хихикая при каждом слове, - посмотрите,
как у вас все благополучно! Вот лошади... экие чудесные лошади!" И Аратов
видит ряд громадных лошадей. Они стоят к нему задом, в стойлах; гривы и
хвосты у них удивительные, но как только Аратов проходит мимо, головы
лошадей поворачиваются к нему - скверно скалят зубы. "Хорошо... - думает
Аратов, - а быть худу!" - "Пожалуйста, пожалуйста, - опят твердит
управляющий, - пожалуйте в сад: посмотрите, какие у вас чудесные яблоки".
Яблоки точно чудесные, красные, круглые; но как только Аратов взглядывает на
них, они морщатся и падают... "Быть худу", - думает он. "А вот и озеро, -
лепечет управляющий, - какое оно синее да гладкое! Вот и лодочка золотая...
Угодно на ней прокатиться?... она сама поплывет". - "Не сяду! - думает
Аратов, - быть худу!" - и все-таки садится в лодочку. На дне лежит,
скорчившись, какое-то маленькое существо, похожее на обезьяну; оно держит в
лапе стклянку с темной жидкостью. "Не извольте беспокоиться, - кричит с
берегу управляющий... - Это ничего! Это смерть! Счастливого пути!" Лодка
быстро мчится... но вдруг налетает вихрь, не вроде вчерашнего, бесшумного,
мягкого - нет, черный, страшный, воющий вихрь! Все мешается кругом - и среди
крутящейся мглы Аратов видит Клару в театральном костюме; она подносит
стклянку к губам, слышатся отдаленные: "Браво! браво!" - и чей-то грубый
голос кричит Аратову на ухо: "А! ты думал, это все комедией кончится? Нет,
это трагедия! трагедия!"
Весь трепеща, проснулся Аратов. В комнате не темно... Откуда-то льется
слабый свет и печально и неподвижно освещает все предметы. Аратов не отдает
себе отчета, откуда льется этот свет... Он чувствует одно: Клара здесь, в
этой комнате... он ощущает ее присутствие... он опять и навсегда в ее
власти!
Из губ его исторгается крик:
- Клара, ты здесь?
- Да! - раздается явственно среди неподвижно освещенной комнаты.
Аратов беззвучно повторяет свой вопрос...
- Да! - слышится снова.
- Так я хочу тебя видеть! - вскрикивает он и соскакивает с постели.
Несколько мгновений простоял он на одном месте, попирая голыми ногами
холодный пол. Взоры его блуждали. "Где же? где?" - шептали его губы...
Ничего не видать, не слыхать...
Он осмотрелся - и заметил, что слабый свет, наполнявший комнату,
происходил от ночника, заслоненного листом бумаги и поставленного в углу,
вероятно, Платошей, в то время как он спал. Он даже почувствовал запах
ладана... тоже, вероятно, дело ее рук.
Он поспешно оделся. Оставаться в постели, спать - было немыслим". Потом
он остановился посреди комнаты и скрестил руки. Ощущение присутствия Клары
было в нем сильнее, чем когда-либо.
И вот он заговорил не громким голосом, но с торжественной
медлительностью, как произносятся заклинания.
- Клара, - так начал он, - если ты точно здесь, если ты меня видишь,
если ты меня слышишь - явись! Если эта власть, которую я чувствую над собою
- точно твоя власть - явись! Если ты понимаешь, как горько я раскаиваюсь в
том, что не понял, что оттолкнул тебя, явись! Если то, что я слышал - точно
твой голос; если чувство, которое овладело мною - любовь; если ты теперь
уверена, что я люблю тебя, я, который до сих пор не любил и не знал ни одной
женщины; если ты знаешь, что я после твоей смерти полюбил тебя страстно,
неотразимо, если ты не хочешь, чтобы я сошел с ума, - явись, Клара!
Аратов еще не успел произнести это последнее слово, как вдруг
почувствовал, что кто-то быстро подошел к нему, сзади - как тогда, на
бульваре - и положил ему руку на плечо. Он обернулся - и никого не увидел.
Но то ощущение ее присутствия стало таким явственным, таким несомненным, что
он опять торопливо оглянулся...
Что это?! На его кресле, в двух шагах от него, сидит женщина, вся в
черном. Голова отклонена в сторону, как в стереоскопе... Это она! Это Клара!
Но какое строгое, какое унылое лицо!
Аратов тихо опустился на колени. Да; он был прав тогда: ни испуга, ни
радости не было в нем - ни даже удивления... Даже сердце его стало тише
биться. Одно в нем было сознание, одно чувство: "А! наконец! наконец!"
- Клара, - заговорил он слабым, но ровным голосом, - отчего ты не
смотришь на меня? Я знаю, что это ты... но ведь я могу подумать, что мое
воображение создало образ, подобный тому... (Он указал рукою в направлении
стереоскопа) Докажи мне, что это ты... обернись ко мне, посмотри на меня,
Клара!
Рука Клары медленно приподнялась... и упала снова.
- Клара, Клара! обернись ко мне!
И голова Клары тихо повернулась, опущенные веки раскрылись, и темные
зрачки ее глаз вперились в Аратова.
Он подался немного назад - и произнес одно протяжное, трепетное:
- А!
Клара пристально смотрела на него... но ее глаза, ее черты сохраняли
прежнее задумчиво-строгое, почти недовольное выражение. С этим именно
выражением на лице явилась она на эстраду в день литературного утра - прежде
чем увидела Аратова. И так же, как в тот раз, она вдруг покраснела, лицо
оживилось, вспыхнул взор - и радостная, торжествующая улыбка раскрыла ее
губы...
- Я прощен! - воскликнул Аратов. - Ты победила... Возьми же меня! Ведь
я твой - и ты моя!
Он ринулся к ней, он хотел поцеловать эти улыбающиеся, эти
торжествующие губы - и он поцеловал их, он почувствовал их горячее
прикосновение, он почувствовал даже влажный холодок ее зубов - и
восторженный крик огласил полутемную комнату.
Вбежавшая Платонида Ивановна нашла его в обмороке. Он стоял на коленях;
голова его лежала на кресле; протянутые вперед руки бессильно свисли,
бледное лицо дышало упоением безмерного счастия.
Платонида Ивановна так и упала возле него, обняла его стан, залепетала:
- Яша! Яшенька! Яшененочек! - попыталась приподнять его своими
костлявыми руками... он не шевелился. Тогда Платонида Ивановна принялась
кричать не своим голосом. Вбежала служанка Вдвоем они кое-как его подняли,
усадили, начали прыскать в него водою - да еще с образа... Он пришел в себя.
Но на расспросы тетки он только улыбался - да с таким блаженным видом, что
она еще пуще перетревожилась - и то его крестила, то себя... Аратов наконец
отвел ее руку и все с тем же блаженным выраженьем на лице промолвил:
- Да, Платоша, что с вами?
- С тобой-то что, Яшенька?
- Со мной? Я счастлив... счастлив, Платоша... вот что со мной А теперь
я желаю лечь да спать. - Он хотел было приподняться - но такую почувствовал
в ногах, да и во всем теле, слабость, что без помощи тетки да служанки не
был бы в состоянии раздеться - и лечь в постель. Зато он заснул очень скоро,
сохраняя на лице все то же блаженно-восторженное выражение. Только лицо его
было очень бледно.


    18



Когда на следующее утро Платонида Ивановна вошла к нему - он находился
все в том же положении... но слабость не прошла - и он даже предпочел
остаться в постели. Бледность его лица особенно не понравилась Платониде
Ивановне. "Что это, господи! - думалось ей, кровинки в лице нет, от бульона
отказывается, лежит да посмеивается - и все уверяет, что здоровехонек!" Он
отказался и от завтрака. "Что же это ты, Яша? - спрашивала она его, - так
весь день и намерен пролежать?" - "А хоть бы и так?" - ответил ласково
Аратов. Самая эта ласковость опять-таки не понравилась Платониде Ивановне.
Аратов имел вид человека, который узнал великую, для него очень приятную
тайну - и ревниво держит и хранит ее про себя. Он дожидался ночи - не то что
с нетерпеньем, а с любопытством. "Что же далее? - спрашивал он себя, - что
будет?" Изумляться, недоумевать он перестал; он не сомневался в том, что
вступил в сообщение с Клгфой; что они любят друг друга... И в этом он не
сомневался Только... что же может выйти из такой любви? Вспоминал он тот
поцелуй... и чудный холод быстро и сладко пробегал по всем его членам.
"Таким поцелуем, - думалось ему, - и Ромео и Джульетта не менялись! Но в
другой раз я лучше выдержу... Я буду обладать ею. Она придет в венке из
маленьких роз на черных кудрях.
Но как же дальше? Ведь вместе жить нам нельзя же? Стало быть, мне
придется умереть, чтобы быть вместе с нею? Не за этим ли она приходила - и
не так ли она хочет меня взять?
Ну так что же? Умереть - так умереть. Смерть теперь не страшит меня
нисколько Уничтожить она меня ведь не может? Напротив, только так и там я
буду счастлив... как не бьн счастлив в жизни, как и она не была... Ведь мы
оба - нетронутые! О, этот поцелуй!
Платонида Ивановна то и дело заходила к Аратову в комнату; не
беспокоила его вопросами - только взглядывала на него, шептала, вздыхала - и
уходила опять. Но вот он отказался и от обеда... Это было уже из рук вон
плохо. Старушка отправилась за своим знакомым участковым лекарем, в которого
она верила только потому, что человек он был непьющий и женился на немке.
Аратов удивился, когда она привела его к нему; но Платонида Ивановна так
настойчиво стала просить своего Яшеньку позволить Парамону Парамонычу (так
звали лекаря) осмотреть его - ну хоть для нее! - что Аратов согласился.
Парамон Парамоньгч пощупал у него пульс, посмотрел на язык - кое-что
порасспросил - и объявил, наконец, что необходимо нужно его
"поавскутировать". Аратов был в таком повадливом настроении духа, что и на
это согласился. Лекарь деликатно обнажил его грудь, деликатно постучал,
послушал, похмыкал - прописал капли да микстуру, а главное: посоветовал быть
спокойным и воздерживаться от сильных впечатлений "Вот как! - подумал
Аратов... - Ну, брат, поздно хватился!"
- Что такое с Яшей? - спросила Платонида Ивановна, вручая Парамону
Парамонычу на пороге двери трехрублевую ассигнацию. Участковый лекарь,
который, как все современные медики, - особенно те из них, что мундир носят,
- любил пощеголять учеными терминами, объявил ей, что у ее племянника все
"диоптрические симптомы нервозной кардиалгии - да и фебрис есть". "Ты,
однако, батюшка, говори попроще, - отрезала Платонида Ивановна, - латынью-то
не пугай; ты не в аптеке" - "Сердце не в порядке, - объяснил лекарь, - ну и
лихорадочка..." - повторил свой совет насчет спокойствия и воздержания. "Да
ведь опасности нет?" - с строгостью спросила Платонида Ивановна (смотри,
мол, опять в латынь не заезжай!). "Пока не предвидится!"
Лекарь ушел - а Платонида Ивановна пригорюнилась... однако послала в
аптеку за лекарством, которое Аратов не принял, несмотря на ее просьбы. Он
отказался также и от грудного чаю. "И чего вы так беспокоитесь, голубушка? -
говорил он ей, - уверяю вас, я теперь самый здоровый и счастливый человек в
целом свете!" Платонила Ивановна только головой качала. К вечеру с ним
сделался небольшой жар; и все-таки он настоял на том, чтобы она не
оставалась в его комнате и ушла спать к себе Платонида Ивановна повиновалась
- но не разделась и не легла; села в кресло - и все прислушивалась да
шептала свою молитву.
Она начала было дремать, как вдруг страшный, пронзительный крик
разбудил ее Она вскочила, бросилась в кабинет к Аратову - и по-вчерашнему
нашла его лежавшим на полу
Но он не пришел в себя по-вчерашнему, как ни бились над ним С ним в ту
же ночь сделалась горячка, усложненная воспалением сердца.
Через несколько дней он скончался.
Странное обстоятельство сопровождало его второй обморок. Когда его
подняли и уложили, в его стиснутой правой руке оказалась небольшая прядь
черных женских волос. Откуда взялись эти волосы? У Анны Семеновны была такая
прядь, оставшаяся от Клары, но с какой стати было ей отдать Аратову такую
для нее дорогую вещь? Разве как-нибудь в дневник она ее заложила - и не
заметила, как отдала?
В предсмертном бреду Аратов называл себя Ромео после отравы, говорил о
заключенном, о совершенном браке; о том, что он знает теперь, что такое
наслаждение Особенно ужасна была для Плато-ши минута, когда Аратов,
несколько придя в себя и увидав ее возле своей постели, сказал ей:
- Тетя, что ты плачешь? тому, что я умереть должен? Да разве ты не
знаешь, что любовь сильнее смерти? Смерть! Смерть, где жало твое? Не
плакать, а радоваться должно - так же, как и я радуюсь
И опять на лице умирающего засияла та блаженная улыбка, от которой так
жутко становилось бедной старухе.


Rambler's Top100
Copyright © ZeynWeb
Все материалы представлены исключительно для ознакомления. Ни создатели сайта, ни хостинг-провайдер, ни кто-либо еще не несут никакой ответственности за собранные здесь материалы. Все авторские права принадлежат их владельцам. Если владелец авторских прав не желает, чтобы его произведения были доступны через наш сайт, ему достаточно сообщить нам об этом.