Поиск:   
Классическая литература | Сочинения | ЕГЭ 2011 | Биографии Авторов | Краткие изложения | ГДЗ | Английский | Рефераты | Интересные статьи | Контакты
Поддержите ресурс, разместив нашу кнопку на своем сайте
получить код >>
  Реклама:

ГДЗ - Готовые Домашние Задания

Собрание различных готовых домашних заданий (ГДЗ) для школьников по различным дисциплинам школьной программы!



Физика

ГДЗ | Физика

7 класс | 8 класс | 9 класс | 10 класс | 11 класс | Сборники задач


 

Случайные авторы

Фет Афанасий Афанасьевич

Русский поэт, переводчик и мемуарист. (23 ноября (5 декабря) 1820 — 21 ноября (3 декабря) 1892, Москва)

Толстой Лев Николаевич

Русский писатель, мыслитель. (28 августа (9 сентября) 1828 — 7 (20) ноября 1910)

Блок Александр Александрович

Русский поэт. (16 (28) ноября 1880 — 7 августа 1921)

Смотреть всех авторов

Случайные произведения

Не сошлись характерами!

Warning: include(): http:// wrapper is disabled in the server configuration by allow_url_include=0 in /var/www/admin/www/ref.zeyn.ru/gdz/menu.php on line 50

Warning: include(http://ref.zeyn.ru/size.txt): failed to open stream: no suitable wrapper could be found in /var/www/admin/www/ref.zeyn.ru/gdz/menu.php on line 50

Warning: include(): Failed opening 'http://ref.zeyn.ru/size.txt' for inclusion (include_path='.:/usr/share/php:/usr/share/pear') in /var/www/admin/www/ref.zeyn.ru/gdz/menu.php on line 50

КАРТИНА ПЕРВАЯ

                                   ЛИЦА:

     Прежнев, совершенно дряхлый старик, почти без всякого движения, в больших чинах. Его возят на кресле.
     Прежнева, Софья Ивановна, жена его, 45 лет.
     Поль, молодой человек, ее сын.
     Устинья Филимоновна Перешивкина, пожилая женщина, прежде бывшая нянька Поля, теперь вроде приживалки или экономки по разным знакомым домам.

    Большая зала, оклеенная богатыми, но потемневшими и по местам отставшими от стен обоями; паркетный пол по углам значительно опустился. Налево окна в сад и дверь на деревянный с колоннами балкон; прямо дверь выходная, направо во внутренние комнаты. По узким простенкам мраморные столики на бронзовых ножках, над ними узкие, длинные с надставками зеркала в золоченых рамах. Мебель старая, тяжелая, с потертой позолотой. На столах бронза старого фасона. С потолка висит люстра из мелких стекол в виде миндалин. Две или три ширмочки из плюща. На всем видны и совершенный упадок, и остатки прежней
                                  роскоши.

     Прежнев подле окна спит в вольтеровском, на колесах, кресле. Одет в меховой халат, ноги покрыты белым шерстяным пологом. На противоположной стороне Прежнева, в изящном утреннем неглиже, полулежит на диване с книгою в руках.

                                     I

     Прежнева (опустив книгу). Это жестоко! это ужасно! я бы никогда так не поступила! Nous autres femmes... {Мы женщины ...} мы... о! мы верим, мы слепо верим, мы никогда не анализируем. Нет, я не стану дальше читать этот роман. Молодой человек хорошего происхождения, красив, умен, служит в военной службе, выражает ей свою любовь таким прекрасным языком... и она... она имела силы отказать ему! Нет, она не женщина! Женщина творение слабое, увлекающееся! Мы живем только сердцем! И как легко нас обмануть! Мы для любимого человека готовы всем пожертвовать. Если мужчины нас и обманывают, что, к несчастью, случается очень часто, то уж в этом виноваты не мы, а они. Они, по большей части, хитры и коварны... мы, женщины, так добры и доверчивы, так готовы всему верить, что только после горьких (задумывается), да горьких опытов убеждаемся в безнравственности обожаемых лиц. (Молчание.) Но нет! мы и после обмана, и даже нескольких обманов, готовы опять увлечься, готовы поверить в возможность чистой и бескорыстной любви. Да! такова наша судьба! Тем более, если все это случится в такой Прекрасной обстановке, как в этом романе. Весна, цветы, прекрасный парк, журчанье вод. Он пришел в охотничьем костюме, с ружьем, собака легла у его ног. Ах! но мужчины... они часто во зло употребляют прекрасные качества нашего нежного сердца, они не хотят знать, сколько страдаем от них мы, бедные женщины! (Молчание.) Конечно, есть и между нас такие, которых весь интерес в жизни составляют низкие материальные расчеты, хозяйственные хлопоты. Но это проза, проза! что бы мне ни говорили, а это проза. Есть даже такие, которые рассуждают о разных ученых предметах не хуже мужчин, но я не признаю их женщинами. Они могут быть умны, учены, но вместо сердца у них лед. (Молчание.) Когда мне приходят такие мысли в голову, я всегда вспоминаю об моем Поле. Ах! сколько он должен иметь успехов между женщинами! Я наперед рада за него. Как приятно это для матери! Ах, дети! дети! (Нюхает спирт и потом звонит.)

                               Входит лакей.

     Лакей. Чего изволите-с?
     Прежнева. Что, барин не приходил еще?
     Лакей. Никак нет-с.
     Прежнева. Когда он придет, пошли его ко мне.
     Лакей. Слушаю-с. (Уходит.)
     Прежнева. Он такой чувствительный, нервный мальчик! Весь в меня. Его бы надобно беречь, лелеять, а я не могу; я не имею средств. После такого прекрасного воспитания он, по несчастию, должен служить. Там эти столоначальники... все они в таких странных фраках... а он такой нервный, такой нервный!., я верю, что его все притесняют, потому что ему все завидуют.

                                Входит Поль.

                                     II

   Прежнева и Поль, безукоризненно одетый, в летнем костюме, с утомленным
                         видом, несколько ломаясь.

     Поль. Bonjour, maman! {Добрый день, мамаша!}
     Прежнева (целует его в лоб). Bonjour, Paul! Откуда ты?
     Поль (садится с другой стороны на диван). Откуда!.. Из того прекрасного места, куда вам угодно было определить меня.
     Прежнева. Что ж делать, Поль!
     Поль. И шел пешком в такой ужасный жар.
     Прежнева. У нас, в этой зале, так хорошо, так прохладно!
     Поль. Да; но зато каково здесь зимой! Все углы сгнили, пол провалился.
     Прежнева. Да, мой друг, теперь наши дела в очень дурном положении.
     Поль. Ваши дела! Какие у вас дела? Отец вон едва дышит, вы тоже уж отжили свой век. Каково мое положение!
     Прежнева. Я тебе верю, мой друг. Я воображаю, как тебе тяжело!
     Поль. Еще бы легко! Вы послушайте меня! По рождению, по воспитанию, по знакомству, ну, наконец, по всему, - поглядите вы на меня с ног до головы, - я принадлежу к лучшему обществу...
     Прежнева. О да.
     Поль. И чего же мне недостает? Ведь это срам, позор! Мне недостает состояния. Да и кому нужно знать, что у меня нет состояния? Я все-таки должен жить так, как они, и вести себя так, как они. Что ж, в мещане, что ли, мне приписаться? Сапоги шить? Нет состояния!., это смешно даже.
     Прежнева. Было, Поль, было.
     Поль. Я знаю, что было, да теперь где? Я знаю больше... я знаю, что вы его промотали.
     Прежнева. Ах, Поль, не вини меня; ты знаешь, что все мы, женщины, так доверчивы, так слабы! Когда был еще здоров твой отец, нас все считали очень богатыми людьми, у нас было отличное имение в Симбирской губернии. Он как-то умел управлять всем этим. Потом, когда его разбил паралич, я жила совсем не роскошно, а только прилично.
     Поль. A monsieur Пеше что вам стоил? Сознайтесь, maman!
     Прежнева. Ах, мой друг, он так нужен был для твоего воспитания. Потом я два раза была за границей; а впрочем, больших расходов никаких не делала. И вдруг мне говорят, что я все прожила, что у нас ничего нет. Это ужасно! Вероятно, всему виною там эти управляющие да бурмистры.
     Поль. Канальи!
     Прежнева Что делать, мой друг! Люди так злы, коварны, а мы с тобою так доверчивы.
     Поль. Это вы, maman, доверчивы; а попадись они мне, я бы им задал. Фить, фить... (Делает жест рукой.) Ведь с этим народом нельзя иначе. Это им хорошо... почаще... Просто зло берет Из-за этих негодяев я теперь должен чем свет итти пешком в какой-то суд, о котором Я бы и не слыхал никогда; потом бежать пешком домой или трястись на ваньке. Не могу же я так жить, как живут эти писцы, с которыми, впрочем, я сижу рядом. Они там на крыльце едят у разносчиков пироги с луком. Они Все могут, они так созданы; а я не могу. Ну, вот я теперь и задолжал всем: и извозчику, и портному, и Шевалье. Наши все ходят к Шевалье, и правоведы... Не могу же я, в самом деле, пироги с луком есть, а там еще нужно экзамен держать в каком-то уездном училище. Ужасно! А будь У меня состояние, я бы ничего этого и не знал: ни судов, ни уездных училищ, ни писарей с пирогами. На что мне все это?..
     Прежнева. Да, да, я понимаю... с твоим нежным сердцем... ты такой нервный!..
     Поль. Я просто не знаю, что мне делать! Выдь случай, так в карты бы обыграл кого-нибудь, не посовестился.
     Прежнева. Да, в твоем положении... конечно...
     Прежнев (просыпаясь). Павел, ты давно был в театре?
     Поль. Недавно.
     Прежнев. Кто нынче маркизов играет?
     Поль. Давно уж никто не играет.
     Прежнев. Я прежде хорошо маркизов играл.

                       Прежнева звонит. Входит лакей.

     Прежнева. Вывези барина на балкон; да возьми старые газеты, почитай ему!

              Лакей берет газеты и увозит Прежнева на балкон.

     Поль. Вот еще мой любезный дядюшка, там он где-то председателем был, так и рассуждает свысока. Ты, говорит, многого хочешь. Скажите, пожалуйста, чего я хочу? Что это - прихоти, роскошь? Я хочу только необходимого, без чего нельзя обойтись человеку нашего круга. Кажется, ясно. Так нет, дядюшка любезный говорит: ты этого не должен желать, потому что ты не имеешь средств! Да разве я виноват, что не имею средств. Где же тут логика?
     Прежнева. Какая логика, все вздор.
     Поль. Ты, говорит, работай. Нет уж, слуга покорный! Что я, лошадь, что ли?
     Прежнева. Дядя твой человек грубый.
     Поль. Нет, maman, это драма.
     Прежнева. Драма, mon cher! {Мой дорогой!}
     Поль. И еще какая драма! Что там режутся, отравляются, все это вздор.
     Прежнева. Знаешь что, Поль? Я думаю, тебе бы жениться.
     Поль. Что ж, я непрочь жениться, да на ком?
     Прежнева. Да, это вопрос! Я знаю тебя, Поль. Зачем ты так прекрасно воспитан? Зачем у тебя такая нежная душа? Ты через это будешь несчастлив в своей жизни. Тебе нет пары! Много, слишком много нужно иметь девушке достоинств, чтобы понравиться тебе и сделать твое счастье.
     Поль. Вы, может быть, думаете, maman, что меня прельщает семейное счастье? Я уж не ребенок, мне двадцать один год. Что за пастораль! (Хохочет.) Мне просто нужны деньги.
     Прежнева. Но, все-таки, мой друг, я знаю твой характер, я знаю, что ты не захочешь жениться на ком-нибудь.
     Поль. На ком хотите. Мне нужны деньги, чтоб быть порядочным человеком, чтоб играть роль в обществе, одним словом, чтоб делать то, к чему я способен. Я наживать не могу, я могу только проживать прилично и с достоинством. У меня для этого есть все способности, есть такт, есть вкус, я могу быть передовым человеком в обществе.
     Прежнева. Однако, мой друг...

                               Входит лакей.

     Лакей. Перешивкина пришла.
     Прежнева. Вечно не во-время придет.
     Поль. Поговорим после, еще будет время.
     Прежнева. Пусть войдет.

                               Лакей уходит.

                                    III

                            Те же и Перешивкина.

     Прежнева. Что ты, Устинья Филимоновна?
     Перешивкина (целует Прежневу в плечо и становится сзади). Проведать, матушка, пришла, все ли вы здоровы? Я благодетелей не забываю.
     Поль. А, ботвинья лимоновна, откуда тебя принесло?
     Перешивкина. Какая я ботвинья лимоновна? Вы все, барин, шутите.
     Поль. Она, кажется, воображает, что с ней можно говорить серьезно.
     Перешивкина. У меня, матушка, знакомый человек дюми-терьмо делает...

                               Поль хохочет.

    Ничего, смейся, батюшка, смейся надо мной, старухой... Так вот, не угодно ли купить, он мне дешево отдает. Широкий такой, добротный. Прикажете принести? В городе за эту цену не купите.
     Прежнева. Принеси, я посмотрю.
     Поль. А много ли ты тут, старая корга, наживешь?
     Перешивкина. Уж и старая корга?
     Поль. Что ж, ты, может быть, еще замуж сбираешься?
     Перешивкина. Не годится вам, барин, меня, старуху, бранить, я вас на руках нянчила.
     Поль. Кажется, она обижаться вздумала. Вот одолжит!
     Прежнева. Оставь ее, мой друг!
     Перешивкина. Ничего матушка, ничего, пусть шутит. Он уж такой шутник! Еще маленький мне как-то чепчик сзади зажег.
     Поль. А, помнишь!
     Перешивкина. Как не помнить! Все волосы сжег, да и лицу досталось. А вы, барин, не смейтесь надо мной; я еще, может, пригожусь вам.
     Поль. На что ж ты мне пригодишься? В огороде вместо чучела поставить.
     Перешивкина. А может быть, на что другое пригожусь, Павел Петрович. Как знать? Что, матушка барыня, не обидитесь вы на мои глупые слова? Может, я какое слово и к месту скажу.
     Прежнева. Что такое? Говори!
     Перешивкина. Есть у меня одна дама знакомая, Серафимой Карповной зовут. Я завсегда к ним в дом вхожа. Она, вот видите ли, матушка, купеческого роду, только была за господином Асламевичем, важный человек, в чинах. Он, матушка, один раз генералом был.
     Поль (хохочет). Как это так?
     Перешивкина. А вот как: где он служил-то, так ихний генерал в отпуску был, в это-то самое время он и был генералом целый месяц.
     Поль. А, вот как. Ну, ври, ври!
     Перешивкина. Это истинно я вам говорю. И всего один годочек жила она с ним, а теперь вот другой год вдовеет... Да вы не рассердитесь, матушка барыня...
     Прежнева. Ну, продолжай!
     Перешивкина. Красавица собой и добрая, а уж скромная какая! на редкость. И расчетливая, уж на наряды или там на какие безделицы денег не промотает.
     Поль. То есть просто скупа.
     Перешивкина. Не то что скупа, а расчетлива, хозяйка хорошая. Теперича приданое, которое за ней дадено, значит, все при ней состоит. Одних денег полтораста тысяч.
     Поль. Полтораста тысяч!
     Перешивкина. Сама, сама видела, все эти билеты у нее в шкатулке видела; при мне считала. Только вы лучше велите мне, дуре, замолчать. Ведь язык без костей, пожалуй, мели, что хочешь. Хоть она для меня женщина и добрая, а вы все-таки мне дороже ее. Бог с ней! За что же я вас буду напрасно в гнев вводить!
     Прежнева и Поль. Ничего, говори, говори!
     Перешивкина. Коли приказываете, так буду говорить. Вот матушка барыня, так сказать, по-нашему, по-женски: дело молодое, другой год вдовеет... ну, вот она... И не то чтобы лгу: я на себя и греха этого не возьму. Я всегда вашим добром довольна. Могу ли я это забыть! Конечно, мы люди маленькие, а добра не забываем, и завсегда, чем могу, услужить...
     Поль (махнув рукой). Ну!
     Прежнева. Да ты продолжай!
     Перешивкина. Слушаю, матушка. Вот она у вас тут по соседству живет. Налево белый каменный дом; Павел Петрович часто мимо ходит.
     Прежнева. Ну, так что ж?
     Перешивкина (на ухо). Влюбилась.
     Прежнева. Что?
     Перешивкина (громче). Влюбилась. Ей-богу!.. Да.
     Прежнева (смеется). Да что ж тут удивительного? Ты глупа, душа моя! Еще бы в него-то не влюбиться! Вот редкость!
     Перешивкина. Ну, само собой, барыня; да ведь с деньгами.
     Поль (поет). La donna e mobile...
     Перешивкина. Я, говорит, влюблена, Устинья Филимоновна. - В кого, говорю, матушка, в кого? - А вот посмотри, сейчас пройдет. - Я гляжу в окно-то, а Павел Петрович и идет; а она мне и говорит: вот он. Я так и ахнула!
     Поль (поет). La donna e mobile...
     Перешивкина. Конечно, надо Павлу Петровичу самому посмотреть: понравится ли еще. Ну, да коли сомнение имеете, можно и в Опекунском справиться, билеты-то все именные. Отчего же не справиться? Любовь любовью, а деньги деньгами. Ведь это дело вечное.
     Поль (подходит к матери). Maman, я иду гулять.
     Прежнева. Прощай, мой друг! (Целует его в лоб.)
     Поль (тихо). Хлопочите. (Уходит.)
     Прежнева. Вот видишь ли, милая Устинья Филимоновна, не велика радость для моего Поля, что какая-то мадам Асламевич в него влюбилась... Однако, если он ее увидит, может быть, она ему и понравится... Я, конечно, с своей стороны, не буду препятствовать ему, хоть она и из купеческого звания... Мне только был бы он счастлив... (Встает.) Пойдем, я велю тебя чаем напоить... Только ты уж веди себя поумнее.
     Перешивкина. Матушка, я по гроб жизни...

                                  Уходят.

                               КАРТИНА ВТОРАЯ

                                   ЛИЦА:

     Карп Карпович Толстогораздов, купец, седой, низенький, толстый.
     Улита Никитишна, жена его, пожилая женщина, без особых примет.
     Серафима Карповна, дочь Толстогораздова, вдова, высокого роста, худощава, необыкновенной красоты. Походка и движения институтки. Часто задумывается, вздыхает и поднимает глаза к небу, когда говорит о любви; то же делает, когда про себя считает деньги, а иногда и просто без всякой причины.
     Матрена, горничная, дальняя родственница Толстогораздовых. Молодая девка, полная, тело мраморной белизны, щеки румяные, глаза и брови черные. Ходит в шубе, рубашке с кисейными рукавами, в косе ленты.
     1-й кучер, Толстогораздова.
     2-й кучер, Серафимы Карповны.

    Двор. Направо галлерея дома, на заднем плане сад; налево надворное строение;
                две двери: одна на погреб, другая на сенник.

                                     I

                                  На дворе

         1-й кучер сидит на приступке у погребицы. Матрена входит.

                      1-й кучер (поет тонким голосом).

                       Прежде жил я, мальчик, веселился,
                       Но имел свой капитал.
                       Капиталу, мальчик, я решился,
                       Во неволю жить попал.

     Матрена. Хозяева проснулись. Ты бы, Иваныч, самовар-то втащил.
     1-й кучер. А ты что за барыня? Промнись! Ишь жиру-то нагуляла; не уколупнешь нигде, точно на наковальне молотками сколочена. (Поет.)

                       И какова, братцы, неволя?
                       Да кто знает про нее?

     Матрена. Позавидовал ты моему жиру. У самого рыло-то уж лопнуть хочет. Неси, что ли, говорят тебе.
     1-й кучер. Приходи завтра! (Поет.)

                       Какова, братцы, неволя?
                       Да кто знает про нее?

     Матрена. Дай срок, я вот Улите Никитишне скажу, что ты ничего не делаешь, никогда тебя ничего не допросишься.
     1-й кучер. Я кучер, понимаешь ты это? Я свое дело правлю. А ты что? Типун-дворянка! Тонко ходите, чулки отморозите! Значит, ты его (показывая на самовар) и волоки.
     Матрена. Да ведь в нем пудов пять будет, где ж девке его стащить!
     1-й кучер. Опять-таки это до меня не касающее.
     Матрена. Стыда-то в тебе ничего нет, бесстыжие твои глаза! Хоть надорвись девка, тебе все равно. (Поднимает самовар, всем корпусом отваливается назад и, загнув голову на сторону от пару, идет к галлерее.)
     1-й кучер (вслед ей). Не балуй в серьгах, позолота сойдет!
     Матрена (входя на крыльцо, оборачивается). Ругатель! (Ставит на стол самовар.)
     1-й кучер (поет).

                       Какова, братцы, неволя?
                       Да кто знает про нее?

             На галлерею выходят Карп Карпыч и Улита Никитишна.
                         Кучер замолкает и уходит.

                                     II

                                На галлерее

        Карп Карпыч и Улита Никитишна (садятся у стола на галлерее).

     Улита Никитишна (заваривая чай). Нынче все муар-антик в моду пошел.
     Карп Карпыч. Какой это муар-антик?
     Улита Никитишна. Такая материя.
     Карп Карпыч. Ну и пущай ее.
     Улита Никитишна. Да я так... Вот кабы Серафимочка замуж вышла, так уж сшила бы себе, кажется... Все дамы носят.
     Карп Карпыч. А ты нешто дама?
     Улита Никитишна. Обнакновенно дама.
     Карп Карпыч. Да вот можешь ты чувствовать, не могу я слышать этого слова... когда ты себя дамой называешь.
     Улита Никитишна. Да что же такое за слово - дама? Что в нем... (ищет слова) постыдного?
     Карп Карпыч. Да коли не люблю! Вот тебе и сказ!
     Улита Никитишна. Ну, а Серафимочка дама?
     Карп Карпыч. Известно дама, та ученая да за барином была. А ты что? Все была баба, а как муж разбогател, дама стала! А ты своим умом дойди.
     Улита Никитишна. Да нет! Все-таки... как же!
     Карп Карпыч. Сказано - молчи, ну и баста!

                                 Молчание.

     Улита Никитишна. Когда было это стражение...
     Карп Карпыч. Какое стражение?
     Улита Никитишна. Ну вот недавно-то. Разве не помнишь, что ли?
     Карп Карпыч. Так что же?
     Улита Никитишна. Так много из простого звания в офицеры произошли.
     Карп Карпыч. Ведь не бабы же. За свою службу каждый получает, что соответственно.
     Улита Никитишна. А как же вот к нам мещанка ходит, так говорила, что когда племянник курс выдержит, так и она будет благородная.
     Карп Карпыч. Да, дожидайся.
     Улита Никитишна. А говорят, в каких-то землях из женщин полки есть.
     Карп Карпыч (смеется). Гвардия!

                                 Молчание.

     Улита Никитишна. Говорят, грешно чай пить.
     Карп Карпыч. Это еще отчего?
     Улита Никитишна. Потому, из некрещеной земли идет.
     Карп Карпыч. Мало ли что из некрещеной земля идет.
     Улита Никитишна. Вот тебе пример: хлеб из крещеной земли, мы его и едим во-время; а чай - когда пьем? Люди к обедне, а мы за чай; вот теперь вечерни, а мы за чай. Вот и, значит, грех.
     Карп Карпыч. А ты пей во-время.
     Улита Никитишна. Нет, все-таки...
     Карп Карпыч. Все-таки, молчи. Ума у тебя нет, а разговаривать любишь. Ну, и молчи!

                                 Молчание.

     Улита Никитишна. Какая Серафимочка у нас счастливая! Была за барином - барыня стала, и овдовела - все-таки барыня. А как теперь, если за князя выдет, так, пожалуй, княгиня будет.
     Карп Карпыч. Все-таки, по муже.
     Улита Никитишна. Ну, а как за князя выдет, неужто я так-таки ничего? Ведь она мое рождение.
     Карп Карпыч. С тобой говорить - только мысли в голове разбивать. Я было об деле задумал, а ты тут с разговором да с глупостями. Ведь вашего бабьего разговору всю жизнь не переслушаешь. А сказать тебе: молчи! так вот дело-то короче будет. (Задумывается.)

                         Молчание. Вбегает Матрена.

     Матрена. Матушка, Улита Никитишна! Серафима Карповна приехала.
     Улита Никитишна. Ах, батюшки! (Быстро встает и уходит с Матреной).
     Карп Карпыч. Кабы на баб да не страх, с ними бы и не сообразил. Есть свое дело, так нет, давай лезть в чужое. Пристает к мужу: скажи ей свое дело и свою тайну, и прельщают его прелестью и лукавством, и осклабляют лицо свое - и все на погибель. И кто им скажет свое дело, и они наущают и соблазняют: делай не так, а вот так, по моему желанию. И многие мужи погибли от жен. Молодой человек, который и неопытный, может польститься на их прелесть, а человек, который в разум входит и в лета постоянные, для того женская прелесть ничего не значит, даже скверно.

                                    III

                                  На дворе

                          Входят 1-й и 2-й кучера.

     2-й кучер. У вас какое сравнение! Не в пример лучше. Просто жид, а не барыня; сама овес выдает.

    Уходят в сарай. Входят Улита Никитишна, Серафима Карповна и Матрена.

                                     IV

                                На галлерее

    Карп Карпыч; Улита Никитишна садится на свое место и разливает чай; Серафима Карповна, в шляпке, в мантилье, в зеленых перчатках, с зонтиком, подходит к отцу; Матрена ставит на стол расписную чашку, которую принесла из комнат и
                            становится поодаль.

     Серафима Карповна. Здравствуйте, папенька! (Целуются.)
     Карп Карпыч. Здравствуй! Садись, так гостья будешь.
     Серафима Карповна (садясь). А где же братец, Онисим Карпович?
     Карп Карпыч. Где Онисим-то? Загулял. Вот уж пятый день чертит.
     Серафима Карповна. А сестрица, Анна Власьевна?
     Карп Карпыч. Да вот как ни бьемся, все Онисим пить-то не перестает, так жена и повезла по тюрьмам калачи раздавать. Авось, бог простит.
     Улита Никитишна. Да, да... Повезла калачи раздавать... заключенным... Ведь все больше занапрасно...
     Карп Карпыч. Да, занапрасно! Они там режут да грабят, а их не сажать.
     Улита Никитишна. Так, чай, те, которые грабят-то, в остроге сидят; а в яме-то за что?
     Карп Карпыч. А в яме-то за долга.
     Улита Никитишна. Как не за долги! Вон, говорят, Кон Коныч за процент сидит.
     Карп Карпыч. За какой процент?
     Улита Никитишна. Да так же, за процент. А какой тут процент! Как брал, так и отдай. Чай, ведь, это грех.
     Карп Карпыч. Ты опять разговаривать!

   Улита Никитишна наливает чай; Матрена подает на подносе чашку Серафиме
                  Карповне; та берет, не снимая перчаток.

     Улита Никитишна. Ты б, Серафимушка, сняла шляпку-то, да мантилию, да и платье-то бы расстегнула сзади, здесь все свои. Вот тебе Матрена расстегнет.
     Серафима Карповна. Ах, что это вы, маменька! Мне не жарко. Я к вам на минуточку приехала, только посоветоваться.
     Карп Карпыч (дуя на блюдечко). Об чем бы это, например?
     Серафима Карповна. Я хочу замуж итти.
     Улита Никитишна (всплеснув руками). Ах, батюшки!
     Карп Карпыч. Ну, что ж! С богом! Это дело хорошее. Это лучше...
     Улита Никитишна (качая головой и складывая руки на груди). Красавица ты моя!
     Карп Карпыч. А за кого бы это? Желаю я знать.
     Серафима Карповна. Он, папенька, молодой человек, служит в суде, и, надобно вам сказать, не богатый. Я б и не пошла за бедного, да уж очень я в него влюблена. (Поднимает глава к небу, вздыхает и задумывается.)
     Улита Никитишна (всплеснув руками). Ах, матушка моя!
     Карп Карпыч. А чьих он?
     Серафима Карповна. Прежнее. Он благородный, хорошей фамилии, может место хорошее получить. Что ж, думаю, у меня свои деньги; если буду жить расчетливо, могу прожить и с мужем. Лучше я себе во всем откажу, а уж я без него жить не могу. (Опять вздыхает и поднимает глаза.)
     Карп Карпыч. Может, качества какие есть?
     Серафима Карповна. Качеств за ним никаких не слыхать.
     Карп Карпыч. Ты, Серафима, помни одно, что ты отрезанный ломоть, я тебе больше денег не дам. Так ты смотри, не проживи деньги-то, которые за тобой дадены.
     Улита Никитишна. Тот был старик, а этот, ишь ты, молодой: гляди, рожать будешь, так деньги-то чтоб детям остались.
     Серафима Карповна. Мне денег прожить нельзя с моим характером. (Отдает чашку Матрене.)
     Карп Карпыч. Ну, он молодой, а ты все-таки вдова, а не девушка, все как будто перед мужем совестно; ну, он подластится да и выманит деньги-то.
     Серафима Карповна (принимая чашку от Матрены). Неужели мужчины могут любить только из денег? (Вздох и глаза к небу.)
     Карп Карпыч. А ты думала как? Порядок известный.
     Серафима Карповна (выходя из задумчивости). Да я ему и не дам денег.
     Карп Карпыч. Ну, и ладно. Ты поступай так, как я тебе приказывал.
     Серафима Карповна. Конечно, папенька! Что я, дура, что ли?
     Карп Карпыч. А вот и у нас скоро свадьба: Матрену в саду с приказчиком застали, так хочу повенчать.

                      Матрена закрывает лицо рукавом.

    Тысячу рублев ему денег, и свадьба на мой счет.
     Улита Никитишна. Тебе бы только пображничать где было, за тем и свадьбу-то затеял.
     Карп Карпыч. Ну, еще что?
     Улита Никитишна. Ничего больше.
     Карп Карпыч (строго). Нет, ты поговори!
     Улита Никитишна. Ничего, право, ничего.
     Карп Карпыч (строже). Нет, поговори что-нибудь, я послушаю.
     Улита Никитишна. Да что говорить-то, коли не слушаешь.
     Карп Карпыч. Что слушать-то! Слушать-то у тебя нечего. Эх, Улита Никитишна! (Грозит пальцем.) Сказано: молчи! Я хочу, чтоб девка чувствовала, а ты с своими разговорами!

                  Матрена закрывает другим рукавом глаза.

    Третью племянницу так отдаю. Я всей родне благодетель. Вот теперь есть еще маленькая, так и ту на место Матрёны возьму, и ту в люди выведу.

                                 Молчание.

     Улита Никитишна. Смотри, будет ли он любить-то тебя?
     Серафима Карповна. Что ж, маменька, в моем характере ничего дурного нет. Только я... еще и в пансионе говорили, что я музыки совсем не понимаю, задумываюсь часто, так, ни об чем, да очень люблю сладкое, так, может, он этого не заметит; да вот еще на серебро плохо считаю...
     Карп Карпыч. Ничего, привыкнешь.
     Серафима Карповна. Может быть, ему не понравится, что я расчетлива, так ведь иначе мне как же? Я стараюсь только, чтоб не прожить капиталу, а проживать одни проценты. Что ж я буду тогда без капиталу, я ничего не буду значить.
     Карп Карпыч. Обнакновенно.
     Серафима Карповна. А проценты я сейчас могу расчесть на бумажке, нас в пансионе этому учили, А вот без бумажки я и не могу. (Задумывается.)
     Улита Никитишна. Об чем ты это думаешь-то, милушка?.. Да и я-то дура! Как тебе, бедной, не думать-то! Перемена жизни... ведь в него не влезешь, какой он там.
     Серафима Карповна. Нет, маменька, я вот давеча ленты покупала, по восьми гривен ассигнациями, семь аршин; так вот я и думаю, сколько это на серебро-то будет и так ли он мне сдачу сдал с трех целковых? (Вынимает портмоне и смотрит в него.)
     Карп Карпыч. Рубь шесть гривен... рубь сорок сдачи.
     Серафима Карповы а. Так ли, папенька-с?
     Карп Карпыч. Ну, да что тут еще разговаривать!
     Серафима Карповна (прячет портмоне). Хо-рошо-с.
     Улита Никитишна. Смотри, не пьет ли?
     Карп Карпыч. Опять ты все врешь! Кто нынче не пьет!
     Улита Никитишна. То есть ты спроси, во хмелю-то он каков?
     Карп Карпыч. Ну, вот это дело!
     Улита Никитишна. Потому другой смирный во хмелю, так это нужды нет, все равно что непьющий.
     Серафима Карповна. Хорошо, маменька, я расспрошу-с. Мне, маменька, пора.
     Улита Никитишна. Ух, как это можно! Посиди. Ведь ты сладкое-то любишь... У нас фрухты какие преотменные! Поди, Матрена, принеси, они у меня на окне в спальне.

    Матрена уходит, скоро возвращается с фруктами и подносит Серафиме Карповне,
                          а потом ставит на стол.

    Кушай, милушка, кушай! Наливочки не хочешь ли?
     Серафима Карповна. Что это вы, маменька!
     Улита Никитишна. Пивца, душенька?
     Серафима Карповна. Да разве я пью?
     Улита Никитишна. Ну, медку?
     Серафима Карповна. Право, не могу.
     Улита Никитишна. Ну, вареньица?
     Серафима Карповна. Вареньица можно.
     Улита Никитишна (достав ключи из кармана). Матрена, сходи в кладовую, принеси двух сортов.
     Серафима Карповна. Да вели моему кучеру подавать.

                 Матрена берет ключи и уходит через сцену.

     Улита Никитишна. Кушай еще, Серафимушка!

                        Серафима Карповна берет еще.

    А ты что же, Карп Карпыч?
     Карп Карпыч. Ну вот еще! Стану я теперь есть всякую дрянь. А ты отложи мне, а остальные вели убрать; я ужо, как стану водку пить, так закушу апельсиком.

                   Улита Никитишна берет и ест. Молчание.

                                     V

                                  На дворе

    Матрена идет с двумя тарелками. Подходит к двери сенника и толкает ее ногой.

     Эй вы, гужееды!

                              Кучера выходят.

    Подавай лошадей! Барыня ехать хотят.
     2-й кучер. Меня в те поры за одну провинность барии хотел в солдаты отдать.
     1-й кучер. Ишь ты!
     2-й кучер. Так я в те поры, братец ты мой, все только об войне и думал и со всяким, то есть, человеком все про войну разговаривал. И так у меня раскипелось сердце, что хоть сейчас под черкеса.
     1-й кучер. У меня тут по соседству один денщик есть приятель, они с барином в венгерской канпании были, так он про австрияка сказывал.
     2-й кучер. А что такое?
     1-й кучер. А вот что, друг любезный, будто ему еще допреж сказано, при французе, когда француз был: что ты можешь мне препятствовать? хочешь, я тебя раззорю.
     2-й кучер. И раззорит!
     1-й кучер. Раззорит!
     2-й кучер. Потому, сила.
     1-й кучер. Ничего не поделаешь! Все равно как милюция была... одиннадцать вершков росту, пятнадцать пудов подымает. Прут себе! Там ту-ту-ту-ту-ту-ту, значит в барабан отбой. А они говорят: ребята, вперед! Измена! Ну и прут себе, что ты хочешь!
     2-й кучер. Известно, уж тут, кто кого.
     1-й кучер. Кто, значит, уж одолеет, чья сила возьмет.
     Матрена. Скучно слушать-то! Ох, воины! сидя на печке воете. Видно, не страшна война, только утиши, господи.
     1-й кучер (скосив глаза в сторону Матрены с совершенным презрением). Сволочь!
     Матрена. Говорят вам, барыня дожидается.
     2-й кучер (надевая на правую руку петлю кнута, лев1,ю руку подает Иванычу). Прощай!
     1-й кучер. Прощай, друг любезный!
                   Уходят за дом. Матрена - на галлерею.
                                     VI
                                На галлерее
     Улита Никитишна. Серафимушка! я было и забыла... Еще вот что надо беспременно тебе сделать! Уж проминовать нельзя... Когда ты узнаешь про жениха, что он не мот, не пьяница, не картежник, - так съезди к ворожее, к Параше. Приди к ней смирненько и спроси: будет ли, мол, раба Серафима счастлива с рабом... как его?
     Серафима Карповна. Павлом.
     Улита Никитишна. С рабом Павлом? Что она тебе скажет, так и сделай.
     Карп Карпыч. Ничего ты этого не делай!
     Улита Никитишна. Ну уж, Карп Карпыч, я во всем тебя послушаю, а это дело не твое, это дело женское! Не слушай ты его, Серафимушка, делай, как я велю. Я мать - худа не посоветую.
     Серафима Карповна. Хорошо-с. (Встает.) Прощайте, папенька! Прощайте, маменька! (Целует.)
     Карп Карпыч. А ты вот что: ты скажи жениху, коли будет ко мне почтителен - я ему шубу подарю хорошую; а коли не будет - назад отниму.
                                  Уходят.
                             КАРТИНА ТРЕТЬЯ {*}
     {* Между 2-й и 3-й картиной проходит месяц. (Прим. автора.)}
                                   ЛИЦА:
     Поль.
     Серафима Карповна, жена его.
     Софья Ивановна.
     Прежнева.
     Неизвестный, приятель Поля, человек средних лет с греческим профилем и мрачным выражением лица.
     Горничная.
     Лакей.
                          Богато убранный кабинет.
                                     I
                Поль сидит за столом и пишет, лакей входит.
     Лакей. Павел Петрович, там портной да каретник дожидаются.
     Поль (оборачиваясь). Гони их вон!
     Лакей. Да нейдут-с.
     Поль. Ну, скажи им, что на следующей неделе.
     Лакей. Говорил, да нейдут-с.
     Поль. Так неужели ж мне самому с ними разговаривать? Ну, скажи им что-нибудь такое. Ты видишь, что я занят. Надоел! Пошел вон!
     Лакей. Там еще какой-то барин вас спрашивает.
     Поль. И его гони.
   Неизвестный показывается в дверях; лакей, увидев неизвестного, уходит.
     Неизвестный. Гони природу в дверь, она войдет в окно.
     Поль (встает). Ах, мой друг, я и не знал, что это ты. Извини, сделай милость!
     Неизвестный. Да, ты не знал. (Осматривает с ног до головы Поля и потом кабинет.)
     Поль. Право же, не знал. Неужели бы я тебя не принял?
     Неизвестный (садится). Ну, хорошо, хорошо.
     Поль. Сигару не хочешь ли?
     Неизвестный (иронически улыбаясь). Сигару? А когда же деньги?
     Поль. Теперь скоро.
     Неизвестный. То есть как же это, теперь или скоро ?
     Поль. Скоро, скоро.
     Неизвестный. Ты скоро отдашь? (Смотрит пристально на Поля.) Ну, а если я тебе не верю?
     Поль. Как же тебе не верить, у тебя в руках документ. Потом, ты видишь, как я живу.
     Неизвестный. Да ведь документу срок; а это не твое, а женино.
     Поль. Это все равно.
     Неизвестный. Нет, не все равно.
     Поль. Так чего же ты хочешь?
     Неизвестный. А вот чего: или ты завтра мне отдашь все деньги, или мы перепишем документ...
     Поль. Изволь, перепишем хоть сейчас.
     Неизвестный. Нет, мы перепишем завтра, только чтоб твоя жена подписалась поручительницей.
     Поль. Как же это?
     Неизвестный. Там уж маклер знает как; а то я подам ко взысканию. (Встает.)
     Поль. Ну, хорошо.
     Неизвестный. Так смотри же, завтра! (Идет к двери.) Ты не думаешь ли отвертеться как-нибудь? Этого со мной нельзя. (Уходит.)
     Поль. Это скучно наконец! Богат, богат, а денег все нет. Надо у жены попросить; теперь все равно, что у ней деньги, что у меня, у нас все общее. Еще даже лучше, если у меня. И для чего я так долго откладываю! Только все больше и больше запутываюсь.
                   Серафима Карповна входит. Поль пишет.
                                     II
     Серафима Карповна. Поль, брось писать, не пиши! (Обнимает его. Поль перестает писать.) Я так счастлива, так счастлива! Господи, за что мне такое счастие! (Задумывается.) Всего у меня много, муж такой милый (целует его), красавец, умный! Только одно меня беспокоит: ты часто уезжаешь. Уж коли ты женился, ты бы все и сидел со мной; я бы, кажется, тебя еще больше любить стала.
     Поль. Нельзя же, мой друг, у меня служба.
     Серафима Карповна. Ты и нынче поедешь?
     Поль. Да, поеду. Уж мне пора.
     Серафима Карповна. Возьми меня с собой,
     Поль. Куда это, в сенат-то?
     Серафима Карповна. Ну, да.
     Поль. Что ты говоришь! Да разве это можно?
     Серафима Карповна. У вас все нельзя. Просто ты меня не любишь, оттого и не хочешь взять. Кабы ты любил, ты бы взял. Ты бы сказал всем: "Это моя жена". Что ж, я тебя нигде не острамлю, я в пансионе воспитывалась.
     Поль. Да ты спроси у кого-нибудь, коли мне не веришь, берут ли жен в присутственные места?
     Серафима Карповна. Оттого и не берут, что не любят нас. Кабы любили, так бы брали. Если бы вы нас любили так, как мы вас любим, вы бы все наши прихоти исполняли. Мы для вас все на свете готовы сделать, а вы никакой малости не хотите.
     Поль. Да и я все, что хочешь, готов для тебя сделать, только этого нельзя.
     Серафима Карповна. Ну, по крайней мере, сделай для меня удовольствие, не езди нынче, посиди со мной.
     Поль (пожимая плечами). Если ты хочешь - изволь.
     Серафима Карповна. Нет, в самом деле, ты не поедешь?
     Поль. Не поеду, если тебе угодно.
     Серафима Карповна. Милый Поль, какой ты добрый! Как ты меня балуешь! Чего я для тебя на свете не сделаю! Ну, говори! Говори, чего хочешь! да говори же! (Ласкает его.) Проси, чего хочешь. Все, все на свете. Ну, скажи, чего ты хочешь: сейчас же поеду в город и куплю тебе.
                             Входит горничная.

     Горничная. Барыня, пожалуйте, швея пришла.
     Серафима Карповна. Поль, милый Поль, я сейчас приду. (Уходит.)

    
                                    III
     Поль. Странные иногда у ней желания являются, и не разберешь: от глупости это или от любви ко мне. Впрочем, это очень хорошо, что она меня так любит. Чего, говорит, ты хочешь? Чего? Разумеется, денег. Значит, правду говорят, что у женщин сердце гораздо чувствительнее нашего. А я, признаться, этому прежде не верил. Теперь я понимаю, что если любовь заберет их за живое, так бери с них, что хочешь. Да и хорошенькая какая! Даже этак, если и с другой стороны взять... да что тут разговаривать-то, просто наслаждение! Если уж просить, так за раз большой куш; надо пользоваться минутой, пока она в экстазе.
                         Входит Серафима Карповна.

    Ах, Серафима, я хотел с тобой поговорить.

     Серафима Карповна. И я хотела с тобой поговорить, Поль.
     Поль. Ну, так говори ты.
     Серафима Карповна. Нет, ты говори прежде.
     Поль. Нет, ты Серафима.
     Серафима Карповна. Нет, ты.
     Поль. Я тебе уступаю как даме, Серафима.
     Серафима Карповна. Вот что я хотела тебе сказать, мой Поль: ты каждый день сорочки меняешь, ведь это расчет.
     Поль. Что ты, с ума, что ли, сошла! Что это за расчет для нас? Нет, я хотел поговорить совсем о другом.
     Серафима Карповна. Все-таки, друг ты мой (целует его), надобно рассчитывать. Никакого в этом сумасшествия нет.
     Поль. Извини, Серафима! Я тебя понимаю, мой друг; это даже хорошо, что ты в мелочах соблюдаешь экономию. Мелочи в жизни важное дело. Я очень рад, что нашел в тебе такую хозяйку. Но я хочу с тобой поговорить о более важном деле.
     Серафима Карповна. Об чем же это, Поль? Да нет, постой! Что нам об деле говорить! Мы еще с тобой мало о любви говорили. Теперь время свободное, ты не поехал в присутствие. Что нам говорить об делах, поговорим о любви. (Вздох и глаза к небу.)
     Поль. Об любви еще мы успеем, когда только тебе будет угодно, а теперь мне нужно об деле.
     Серафима Карповна. Ах, Поль, ты остался со мной; мне теперь, право, ни о чем другом думать не хочется.
     Поль. Нет, Серафима, мне, право, нужно с тобой серьезно поговорить.
     Серафима Карповна (несколько обиженным тоном). Что такое тебе нужно? Говори!
     Поль. Как ты хочешь употребить свой капитал?
     Серафима Карповна. Что за вопрос! Я его никак не хочу употреблять; пускай лежит в Совете, а мы будем жить процентами.
     Поль. Но процентов очень мало, мой друг! Мы лучше пустим капитал в оборот.
     Серафима Карповна. В какой оборот?
     Поль. Например, купим имение.
     Серафима Карповна. Нет, нет, нет, ни за что! Какое имение?
     Поль. Ну, деревню в хорошей губернии, хоть в Орловской.
     Серафима Карповна. Ни за что на свете! Мужики не будут платить, деревня может сгореть, пять лет неурожай. Что ж тогда делать?
     Поль. Пять лет неурожай не бывает.
     Серафима Карповна. Однако может быть; ты ведь не пророк.
     Поль. Ну, купим дом да пустим жильцов.
     Серафима Карповна. А жильцы платить не будут.
     Поль. Как это платить не будут? С них всегда можно взыскать.
     Серафима Карповна. Ну, а дом сгорит?
     Поль. Надо застраховать.
     Серафима Карповна. А придет неприятель да раззорит все. Нет, нет, ни за что!
     Поль. Ну, перестанем лучше об этом говорить.
     Серафима Карповна. Ты сам посуди. Ты молодой еще человек, у нас могут быть дети.
     Поль. Конечно, будут дети, но что ж из этого? Чем мы больше будем получать, тем больше детям достанется.
     Серафима Карповна. Нет, нет, я и говорить не хочу; а то мне сейчас скучно сделается. Ты и не расстраивай меня. Какие там обороты! Мы и так можем жить. Всего у нас много. (Задумывается.) Теперь время свободное, ты не поехал в присутствие... (Обнимает Поля.)
     Поль (освобождается из объятий). Нет, Серафима, как ты хочешь, а мне с тобой нужно поговорить.
     Серафима Карповна (серьезно). Об чем еще?
     Поль. А вот об чем: дай ты мне, коли любишь меня, пять тысяч рублей серебром. Мне очень нужно для одного дела. Дело, Серафима, очень выгодное, - я теперь тебе не скажу, какое, но мы можем вдвое получить, а пожалуй, и больше. Да я почти уверен, что больше.
     Серафима Карповна. Пять тысяч рублей серебром... Сколько же это будет на ассигнации?
     Поль. Почем я знаю!
     Серафима Карповна. Постой, я сейчас сочту. (Вынимает из кармана бумажку и карандаш и считает.) Ах! Ах! (Убегает.)
                                     IV
     Поль. Что же это такое? Чего она испугалась? Я уж и не пойму. Не думает ли она, что я всю жизнь буду только одной любовью пробавляться? Это будет очень оригинально! Скупа, что ли, она? Нужно же, наконец, узнать, что она больше любит: меня или деньги? Коли меня - так дело поправить можно. А как деньги? Просто хоть в петлю лезь.
                              Входит Прежнева.
     Прежневa. Bonjour, Paul!
     Поль. Bonjour, maman!
     Прежнева (садится). Я сейчас заходила к твоей жене; что с ней сделалось? Плачет и собирается куда-то ехать.
     Поль. Была маленькая сцена.
     Прежнева. Ах, Поль, так рано! Так скоро после свадьбы! Не оскорбил ли ты ее чем-нибудь? Женщина такое слабое, такое нежное созданье.
     Поль. Какой чорт оскорбил! Я только попросил у ней денег.
     Прежнева. Довольно ли ты нежен был с ней?
     Поль. Да помилуйте, я целый месяц с ней нежничал, жили как голуби. (Хохочет.) Только нынче решился попросить денег. Она сначала было так расчувствовалась, что любо. Проси, говорит, что хочешь; я все для тебя на свете. Я хоть сейчас, говорит, поеду в город и куплю тебе, чего хочешь. Что ж она мне купит? Собачку фарфоровую или сахарного гусара? А вот как попросил я у ней пять тысяч, так взвизгнула да ушла... а теперь плачет. Это чорт знает что такое!
     Прежнева. У ней нет, нет чувств, мой друг. Женщина для любимого человека готова все на свете. Нет, мой Поль, она не женщина.
     Поль. Нет, она женщина, только денег не дает.
     Прежнева. Ах, Поль, я думаю, что она со временем тебя оценит - и так полюбит, так полюбит (восторженно), что отдаст в твое полное распоряжение и себя и... все свое состояние.
     Поль. Да ведь этого нужно ждать, а мне ждать нельзя.
     Прежнева. Подожди, Поль! Зато вперед какое блаженство ожидает тебя.
       Входит горничная с письмом и бумажником в руках и подает Полю.
     Поль. Это что такое?
     Горничная. Барыня уехали и приказали вам отдать бумажник и письмо. (Уходит.)
     Поль. Бумажник! Это хорошо! (Кладет бумажник в карман.)
     Прежнева. Я тебе говорила.
     Поль. Теперь почитаем послание. (Читает.) "Милый Поль! Как я ни люблю тебя, но нам должно расстаться. Теперь всю жизнь мое сердце будет разрываться, и я буду день и ночь плакать по тебе. Я теперь хочу жить у папеньки, подобно заключенной, и оплакивать судьбу свою, а дом этот продам. Теперь уж ты меня никогда не увидишь. Я тебя люблю всей душой, а ты мне сегодня показал, что будто ты меня любишь из денег. Но в нашем купеческом кругу не принято отдавать деньги. Что я буду значить, когда у меня не будет денег? - тогда я ничего не буду значить! Когда у меня не будет денег - я кого полюблю, а меня, напротив того, не будут любить. А когда у меня будут деньги - я кого полюблю, и меня будут любить, и мы будем счастливы. Я приготовила тебе к именинам бумажник и сама вышила, и как я чувствовала, что тебе мой подарок будет очень приятен, то и посылаю тебе. Ты к папеньке не езди, он у нас очень сердит и очень разгневается на тебя, когда все это узнает; а я ничего не могу скрыть. Прощай, Поль! Когда будешь нуждаться в деньгах, я тебе всегда готова помочь потихоньку от своих, только немного - рублей сто, не более. Будь счастлив. А я должна плакать всю жизнь. Твоя навеки, Серафима". - Что же это такое! Это так странно, что я даже этому и не верю. Вероятно, она шутит или хочет меня попугать. Однако посмотрим, что такое за бумажник. Может быть, в нем что-нибудь и есть (вынимает из кармана).
     Прежнева. Я почти уверена, Поль. Она верно хотела тебе сделать сюрприз.
     Поль. Бумажник щегольской! (Развертывает его и рассматривает.) Пусто!
     Прежнева. Посмотри, нет ли где секретного какого отделения?
     Поль. Вот есть и секретное, да в нем тоже ничего нет.
                               Входит лакей. Что тебе?
     Лакей. Да помилуйте, что же это такое? Шубу увезли! Поль. Какую шубу?
     Лакей. Вашу шубу. Велели положить к барыне в карету и увезли. Уж я с Анюткой немало ругался, да что ж с ними сделаешь. На что ж это похоже, я уж и не знаю.
     Поль. Маменька! Это уж не шутки.
     Лакей. Это ведь срам! Не первый год служу. (Всплеснув руками.) Господи! я и не видывал. Помилуйте, Павел Петрович!
     Поль. Ну, поди вон!
     Лакей. Да это и в люди сказать, так стыда-то не оберешься. Что это такое? Что это такое? (Уходит.)
     Поль (садясь и пристально глядя на мать). Maman!
     Прежнева. Нынче у женщин совсем нет сердца, совсем нет.
     Поль. Позвольте мне, maman, поблагодарить теперь вас за две вещи: во-первых, за то, что вы промотали мое состояние, а во-вторых, за то, что воспитали меня так, что я никуда не гожусь. Я умею только проживать. А где деньги, где? (Горячо.) Где деньги? Ну, давайте мне их! Вам Ьесело было, когда я восьми лет, в бархатной курточке, танцовал лучше всех детей в Москве и уж умел волочиться за маленькими девочками! Вам весело было, когда я шестнадцати лет отлично скакал на лошади! Вы любовались, когда мы с моим гувернером, вашим любимцем, скакали по нашим наследственным полям. Вам весело было! При таком воспитании нужно иметь деньги, чтобы играть значительную роль в нашем обществе. Зачем же вы все промотали? Куда делись наши имения, наши крестьяне? Я блистал бы в обществе наперекор всем этим ученым и современно образованным людям с новыми идеями. Мне это было бы легко: они большой симпатией не пользуются. А теперь что? Теперь вы, может быть, будете иметь удовольствие видеть меня выгнанным из службы, праздношатающимся, картежным игроком, а может быть, и хуже. Что ж мне делать? Нельзя же мне от живой жены жениться в другой раз. (Опускает голову на руки.)

                                КОММЕНТАРИИ
     Составитель тома А. И. Ревякин. Подготовка текста пьес и комментарии к ним: Н. С. Гродской ("Праздничный сон - до обеда", "Свои собаки грызутся, чужая не приставай!", "За чем пойдешь, то и найдешь"), Р. П. Моториной ("Гроза"), И. Р. Эйгеса ("В чужом пиру похмелье", "Доходное место", "Не сошлись характерами!"), И. Г. Ямпольского ("Воспитанница", "Старый друг лучше новых двух").
                         "НЕ СОШЛИСЬ ХАРАКТЕРАМИ!"
     Печатается по первому прижизненному собранию сочинений Островского (А Н. Островский, Соч., т. II, изд. Г. А. Кушелева-Безбородко, СПБ., 1859).
     Пьеса задумана в феврале 1856 г., начата 13 ноября и окончена 29 ноября 1857 г.
     В первой редакции пьеса называлась: "Приданое. Семейные сцены", и состояла из двух сцен.
     В процессе работы над пьесой драматург изменил ее заглавие на "Не сошлись характерами!" (автографы хранятся в Государственной библиотеке им. В. И. Ленина).
     27 июня 1856 г. Островский писал в "Современник" Некрасову: "Пьесу "Не сошлись характерами!" я вам пришлю к августовской книжке". Но вскоре планы драматурга переменились. Он оставил работу над пьесой и принялся за обработку своего сюжета в форме рассказа.
     18 октября 1856 г. Островский писал в "Современник" И.И. Панаеву: "Получив ваше письмо, я принялся за работу и хотел отвечать самым делом, т. е. выслать вам поскорее рассказ". Однако драматург, не удовлетворившись сделанным, вернулся к своему произведению лишь через год и продолжал его переработку в драматической форме. Во второй половине ноября 1857 г. Островский довел работу над пьесой до конца. Он дал новую редакцию произведения, поправив и дополнив первоначальный вариант пьесы, называвшейся "Приданое". Немаловажную роль при этом сыграл и незавершенный текст рассказа (рассказ "Не сошлись характерами!" см. в т. XIV наст. Собр. соч.).
     Окончательно отделывая пьесу, Островский, по всей вероятности из цензурных соображений, смягчил заключительный монолог Поля. В рукописи непосредственно после слов: "скакали по вашим наследственным полям" было: "и хлестали своими хлыстами по глазам мужиков, которые не сворачивали с дороги".
     2 декабря 1857 г. Островский писал Некрасову: "Посылаю вам пьеску, она хоть маленькая, а, как мне кажется, серьезная".
     Впервые пьеса появилась в "Современнике", 1858, Љ 1.
     Во втором собрании сочинений Островского (изд. Д. Е. Кожанчикова), вышедшем в более тяжелых цензурных условиях, из монолога Поля драматург исключил слова:
     "Я блистал бы в обществе наперекор всем этим ученым и современно образованным людям с новыми идеями. Мне это было бы легко: они большой симпатией не пользуются". В таком виде монолог печатался в дальнейшем и в прижизненных и в посмертных изданиях.
     Впервые пьеса "Не сошлись характерами!" была поставлена 1 сентября 1858 г. в Петербурге в Александрийском театре, с участием Линской (Улита Никитишна), Горбунова (кучер Толстогораздова), Чернышева (Прежнев), Орловой (Прежнева), Яблочкина (Поль), Вороновой (Перешивкина), Зуброва (Толстогораздов), Федоровой (Серафима Карповна).
     На сцене Московского Малого театра пьеса впервые была представлена 23 октября 1858 г. с участием Турчанинова и Е. Н. Васильевой (Прежневы), Шумского (Поль), Живокини (Толстогораздов), П. М. Садовского (кучер Толстогораздова), Кавалеровой (Перешивкина), Акимовой (Улита Никитишна), Бороздиной 1-й (Серафима Карповна).

Отрадно видеть, что находит

Warning: include(): http:// wrapper is disabled in the server configuration by allow_url_include=0 in /var/www/admin/www/ref.zeyn.ru/gdz/menu.php on line 50

Warning: include(http://ref.zeyn.ru/size.txt): failed to open stream: no suitable wrapper could be found in /var/www/admin/www/ref.zeyn.ru/gdz/menu.php on line 50

Warning: include(): Failed opening 'http://ref.zeyn.ru/size.txt' for inclusion (include_path='.:/usr/share/php:/usr/share/pear') in /var/www/admin/www/ref.zeyn.ru/gdz/menu.php on line 50

Отрадно видеть, что находит
Порой хандра и на глупца,
Что иногда в морщины сводит
Черты и пошлого лица
Бес благородный скуки тайной,
И на искривленных губах
Какой-то думы чрезвычайной
Печать ложится; что в сердцах
И тех, чьих дел позорных повесть
Пройдет лишь в поздних племенах,
Не все же спит мертвецки совесть
И, чуждый нас, не дремлет страх.
Что всем одно в дали грядущей -
Идем к безвестному концу, -
Что ты, подлец, меня гнетущий,
Сам лижешь руки подлецу.
Что лопнуть можешь ты, обжора!
Что ты, великий человек,
Чьего презрительного взора
Не выносил никто вовек,
Ты, лоб, как говорится, медный,
К кому все завистью полны, -
Дрожишь, как лист на ветке бедной,
Под башмаком своей жены.

Воспоминания о Некрасове

Warning: include(): http:// wrapper is disabled in the server configuration by allow_url_include=0 in /var/www/admin/www/ref.zeyn.ru/gdz/menu.php on line 50

Warning: include(http://ref.zeyn.ru/size.txt): failed to open stream: no suitable wrapper could be found in /var/www/admin/www/ref.zeyn.ru/gdz/menu.php on line 50

Warning: include(): Failed opening 'http://ref.zeyn.ru/size.txt' for inclusion (include_path='.:/usr/share/php:/usr/share/pear') in /var/www/admin/www/ref.zeyn.ru/gdz/menu.php on line 50

       Мы приехали в Петербург в мае 1853 [г.], Оленька и я. Денег у нас было мало. Я должен был искать работы. Довольно скоро я был рекомендован А. А. Краевскому одним из второстепенных тогдашних литераторов, моим не близким, но давним знакомым. Краевский стал давать мне работу в "Отечественных записках", сколько мог, не отнимая работы у своих постоянных сотрудников. Это было очень мало. Я должен был искать работы и в другом из двух тогдашних хороших журналов, в "Современнике". Редактором его был, как печаталось на заглавных листах, Панаев. Я думал, что это и на деле так. Несколько месяцев прошло прежде чем я нашел случай попросить работы у Панаева, которого видел у одного из людей, знавших меня по университетским моим занятиям. Панаев сказал, чтобы я пришел к нему, он даст мне какую-нибудь маленькую работу для пробы, гожусь ли я в сотрудники "Современнику". Пусть я приду завтра утром. Я пришел. Он сказал, что приготовил обещанную работу, дал мне две или три книги для разбора и пригласил меня не уходить тотчас же, посидеть, поговорить. Книги были неважные, не стоившие длинных статей. Я принес Панаеву мои рецензии скоро; если не ошибаюсь, на другое же утро. Он сказал, что к утру завтра он прочтет их; пусть я приду завтра утром, он скажет мне, гожусь ли я работать в "Современнике", и опять пригласил посидеть, поговорить. На следующее утро я пришел. Он сказал, что я гожусь работать и он будет давать мне работу; опять пригласил меня посидеть, поговорить.
       Через несколько времени,-- через полчаса, быть может,-- вошел в комнату мужчина, еще молодой, но будто дряхлый, опустившийся плечами. Он был в халате. Я понял, что это Некрасов (я знал, что он живет в одной квартире с Панаевым). Я тогда уж привык считать Некрасова великим поэтом и, как поэта, любить его. О том, что он человек больной, я не знал. Меня поразило его увидеть таким больным, хилым. Он, мимоходом, поклонившись мне в ответ на мой поклон, и оставляя после того меня без внимания, подошел к Панаеву и начал: "Панаев, я пришел"... спросить о какой-то рукописи или корректуре, прочел ли ее Панаев или что-то подобное, деловое; лишь послышались первые звуки его голоса: "Панаев..." я был поражен и опечален еще больше первого впечатления, произведенного хилым видом вошедшего: голос его был слабый шепот, еле слышный мне, хоть я сидел в двух шагах от Панаева, подле которого он стал.-- Переговорив о деле, по которому зашел к Панаеву -- это была минута или две -- он повернул,-- не к двери, а вдоль комнаты, не уйти, а ходить, начиная в то же время какой-то вопрос Панаеву о каком-то знакомом; что-то вроде того, видел ли вчера вечером Панаев этого человека и если видел, то о чем они потолковали; не слышал ли Панаев от этого знакомого каких-нибудь новостей. Кончив вопрос, он начал отдаляться от кресла Панаева. Панаев отвечал на его вопрос: "Да. Но вот, прежде познакомься: это" -- он назвал мою фамилию. Некрасов, шедший вдоль комнаты по направлению от нас, повернулся лицом ко мне, не останавливаясь; сказал своим шепотом "здравствуйте" и продолжал идти. Панаев начал рассказывать ему то, о чем был спрошен. Он ходил по комнате. Временами предлагал Панаеву новые вопросы, пользуясь для этого минутами, когда приближался к его креслу, и продолжал ходить по комнате. После впечатлений, произведенных на меня его хилым видом и слабостью его голоса, меня, разумеется, уже не поражало то, что ходит он медленными, слабыми шагами, опустившись всем станом, как дряхлый старик.-- Это длилось четверть часа, быть может. В его вопросах не было ничего, относившегося ко мне. Спросив и дослушав обо всем, о чем хотел слышать, он, когда Панаев кончил последний ответ, молча пошел к двери, не подходя к ней, сделал шага два к той стороне -- дальше двери,-- где сидели Панаев и я, и приблизившись к моему креслу (против кресла Панаева) настолько, чтоб я мог ясно расслышать его шепот, сказал: "Пойдем ко мне". Я встал, пошел за ним. Прошедши дверь, он остановился; я понял: он поджидает, чтобы я поровнялся с ним; и поровнялся. И шли мы рядом. Но он молчал. Молча прошли мы в его кабинет, молча шли по кабинету, направляясь там к креслам. Подошедши рядом со мною к ним, он сказал: "Садитесь". Я сел. Он остался стоять перед креслами и сказал: "Зачем вы обратились к Панаеву, а не ко мне? Через это у вас пропало два дня. Он только вчера вечером, отдавая ваши рецензии, сказал мне, что вот есть молодой человек, быть может пригодный для сотрудничества. Вы, должно быть, не знали, что на деле редижируется журнал мною, а не им?" -- "Да, я не знал".-- "Он добрый человек, потому обращайтесь с ним, как следует с добрым человеком; не обижайте его; но дела с ним вы не будете иметь; вы будете иметь дело только со мною,-- Вы, должно быть, не любите разговоров о том, что вы пишете, и вообще, о том, что относится к вам? Мне показалось, вы из тех людей, которые не любят этого".-- "Да, я такой".-- "Панаев говорил, вы беден, и говорил, вы в Петербурге уж несколько месяцев; как же это потеряли вы столько времени? Вам было надобно тотчас позаботиться приобрести работу в "Современнике"; Вы, должно быть, не умеете устраивать свои дела?" -- "Не умею".-- "Жаль, что вы пропустили столько времени. Если бы вы познакомились со мною пораньше, хоть месяцем раньше, вам не пришлось бы нуждаться. Тогда у меня еще были деньги. Теперь нет. Последние свободные девятьсот рублей, оставшиеся у меня, я отдал две недели тому назад ***".-- Он назвал фамилию сотрудника, которому отдал эти деньги.-- "Он" -- этот сотрудник -- "мог бы подождать, он человек не бедный. Притом часть денег он взял вперед. Вы не можете ждать деньги за работу, вам надобно получать без промедления. Потому я буду давать вам на каждый месяц лишь столько работы, сколько наберется у меня денег для вас. Это будет немного. Впрочем, до времени подписки недалеко. Тогда будете работать для "Современника", сколько будете успевать.-- Пойдем ходить по комнате".-- Я встал, и мы пошли ходить по комнате.
       Этому началу первого моего разговора с Некрасовым теперь двадцать девять лет. Разумеется, я не могу ручаться, что помню слово в слово то, что говорил он в эти две, три первые, навсегда установившие мои отношения к нему, минуты, пока я сидел; а он оставался стоять. Но смысл и тон был тот самый, это прошу считать достоверным.
       Мы стали ходить по комнате. Он говорил мне о денежном положении "Современника"; само собою разумеется, чистейшую правду, безо всякой утрировки. (Я в довольно скором времени стал сам знать денежные дела журнала и тогда мог судить, верное ли понятие давал мне о них Некрасов в этом разговоре.) Существенные черты тогдашнего положения "Современника" были: он обременен большими долгами за прежние годы издания. (Не умею теперь с точностью припомнить, какой цифры достигали они тогда, около конца осени 1853 [г.]; быть может, не очень ошибаюсь думая, будто мне помнится, что сумма долгов за прежние годы была около 25 000.) Расходы по изданию едва покрываются с году на год подпискою; да и то лишь при помощи кредита: те из расходов, которые имеют коммерческий характер, производятся в долг, с уплатою из подписки следующего года; главный кредитор -- Прац (хозяин типографии, в которой печатался тогда "Современник"). Он человек с хорошим состоянием, много денег лежит у него в запасе, вне оборотов; потому он охотно терпит отсрочку уплаты долгов за прежние годы с году на год и отсрочку уплат за каждый текущий год до новой подписки. И он не алчный человек, не ростовщик; проценты берет не грабительские. Но цены работ в его типографии много выше, чем в других; это очень убыточно. Он берет дороже других типографщиков не понапрасну: работа у него исправнее и изящнее. Но эти преимущества работы важны лишь для печатания изящных, роскошных изданий, например, книг с хорошими рисунками и на дорогой бумаге. А в журнале, печатающемся торопливо, на обыкновенной бумаге, разница мало заметна и не важна для публики. Потому печатание журнала у Праца имеет результатом совершенно лишний расход в несколько тысяч рублей. (Если не ошибаюсь, тысячи 4 рублей в год.) Следовало бы перенести печатание журнала в другую, менее дорогую типографию. Но до сих пор не было возможности сделать этого, потому что журнал связан с типографиею Праца долгами ее хозяину.-- И так далее, и так далее, с этою же точностью вел Некрасов подробный рассказ и обо всех других сторонах денежного положения журнала. Вполне ознакомив меня с денежными делами "Современника", он перешел к рассказу о своих денежных отношениях к журналу. Хозяин и по совету и по деловому расчету не он один; Панаев имеет на журнал равные с ним денежные права. А Панаеву нечем жить, кроме получения денег из кассы "Современника". Он легкомысленный ветреник, любит сорить деньгами.-- "Я держу его в руках; много растратить нельзя ему: я смотрю за ним строго. Но за всякою мелочью не усмотришь; кое-что он успевает захватывать из кассы без моего позволения; это он таскает из кассы на свои легкомысленные удовольствия. А надобно же нам с ним и жить прилично: беллетристы любят хорошие обеды; любят, чтобы вообще было им приволье и комфорт в квартире редактора. Без того они отстанут от сотрудничества. Поддерживать приятельство с ними стоит очень дорого, потому что для этого надо жить довольно широко; но это расход, необходимый для поддержания журнала",-- и так далее обо всем, относящемся к личным расходам Панаева и его самого, и обо всем, тому подобном.-- "Сам я не в тягость кассе журнала. Когда у меня нет своих денег, я беру деньги из нее или занимаю, делая заем иногда, как заем журнала у книгопродавцев, в магазинах которых его конторы; в особенности у Базунова" (контора "Современника" и в Москве была тогда при магазине Базунова); "вообще, я расходую и деньги подписки и займы журнала, как хочу, на свои надобности. Но у меня бывают временами свои деньги; я из них употребляю на расходы журнала, сколько считаю возможным, а свои заимствования из его кассы уплачиваю всегда все. Не скажу вам, что вовсе не беру никакой доли из его доходов в вознаграждение себе за редакторский труд. Но думаю, что это меньше, чем те деньги, которые расходую на журнальные надобности из моих собственных денег. Видите ли, я играю в карты; веду большую игру. В коммерческие игры я играю очень хорошо, так что вообще остаюсь в выигрыше. И пока играю только в коммерческие игры, у меня увеличиваются деньги. В это время я и употребляю много на надобности журнала. Но не могу долго выдержать рассудительности в игре; следовало бы играть постоянно только в коммерческие игры; и у меня теперь были б уж очень порядочные деньги. Но как наберется у меня столько, чтоб можно было начать играть в банк, не могу удержаться: бросаю коммерческие игры и начинаю играть в банк. Это несколько раз в год. Каждый раз проигрываю все, с чем начал игру. Остаюсь ни с чем и принужден брать деньги из кассы журнала или у его кредиторов, чтоб опять поправиться" {После, когда возобновлял он разговор о том, что как начнет играть в банк, непременно проигрывается, я стал объяснять ему, почему это неизбежно должно всегда бывать так: он иногда понтировал; а по условиям игры в банк понтер, в общей сложности длинного ряда ставок, необходимо проигрывает. Он не подозревал, что это так по самым условиям игры, воображал, подобно почти всем игрокам, что произвольность определения величины ставок дает понтеру преимущества, более чем уравновешивающие те шансы выгоды, которые в пользу банкира. Он только дивился, что он, понтер, всегда остается проигравшимся, и лишь смутно мечтал, что хорошо бы ему приобрести возможность держать банк, потому что банкир, по какому-то странному ходу оборотов игры, вообще, должно быть, больше выигрывает, чем проигрывает.}. Он продолжал говорить, объясняя мне, какие расчеты и надежды можно иметь в денежном отношении на "Современник" и на него, и заключил свое всестороннее, точное объяснение всего выводом совета мне:
       "Вы видите, в каком положении наши дела. Они очень плохи; и нет вероятности надеяться, чтоб они улучшились. Время становится год от году тяжелее для литературы, и подписка на журнал не может расти при таком состоянии литературы. А без увеличения подписки "Современник" не может долго удержаться; наши долги в эти годы хоть не быстро, но росли. Чем это кончится? Падением журнала. И кем держится пока журнал? Только мною. А вы видите, каков я. Могу ли я прожить долго? Панаев говорил, вы уж работаете для Краевского. Он враг нам, т. е. мне. Панаева он понимает правильно и потому не имеет вражды к нему. Когда он увидит, что вы полезный сотрудник, он не потерпит, чтобы вы работали для нас и для него вместе. Он потребует, чтобы вы сделали выбор между ним и нами. Он человек в денежном отношении надежный. Держитесь его. Но пока можно, вы должны работать и для меня. Это надобно и для того, чтобы Краевский стал дорожить вами. Он руководится в своих мнениях о писателях моими мнениями. Когда он увидит, что я считаю вас полезным сотрудником, он станет дорожить вашим сотрудничеством. Когда он потребует выбора, вы сделаете выбор, как найдете лучшим для вас. А пока я буду -- я уж говорил -- до новой подписки буду давать вам на каждый месяц столько работы, сколько будет у меня денег дать вам. Начнется подписка, вы будете писать для меня столько, сколько будете успевать писать".-- После этого он повел разговор о том, какой состав будет иметь книжка "Современника" на следующий месяц, и [стал] соображать, какую работу и сколько работы для этой книжки даст он мне.
       Таково было начало моего знакомства с Некрасовым, и таков был первый его разговор со мною {Продолжение пришлю через несколько дней.}.
       Мне казалось, что человек, говорящий так просто и прямодушно, заслуживает полного доверия. Само собою разумеется, что это оказалось справедливым. Я постоянно видел, что Некрасов держит себя относительно меня совершенно так, как обещал.
       Когда Краевский увидел, что Некрасов считает меня полезным сотрудником, стал и сам считать меня таким. Это предсказание Некрасова сбылось; и дело пошло дальше тем самым ходом, как он предсказывал. Краевский стал говорить мне, что желал бы, чтоб я работал только для него: работы мне найдется достаточно и у него одного. Я отвечал ему, что мне не хотелось бы перестать работать для "Современника" и что я посоветуюсь с Некрасовым. Рассказал Некрасову о предложении Краевского и просил его совета. Он в ответ повторил мне прежние свои замечания о скудности кассы и шаткости дел "Современника", о денежной надежности Краевского, прибавляя, что ему хотелось бы, чтоб я предпочел его Краевскому, но что советовать этого он не может; мне будет вернее держаться Краевского. Я не умел разобрать, как мне следует поступить. Было ясно, что Краевский поставит вопрос так, как предвидел Некрасов: "Если хотите оставаться моим сотрудником, откажитесь от сотрудничества у Некрасова". При безденежье и шаткости положения "Современника" благоразумие требовало последовать совету Некрасова. Но мне не хотелось этого. Я чувствовал привязанность к Некрасову и старался убедить себя, что не будет неблагоразумно смотреть на вопрос не с той точки зрения, на которую становится Некрасов, советуя мне предпочесть Краевского ему. У него иной раз мало, иной раз вовсе нет денег. Но он все-таки не допустит меня слишком нуждаться: как при безденежьи берет у Базунова или у какого-нибудь другого книгопродавца деньги для своих безотлагательных надобностей, так будет находить деньги и для моих. Он полагает, что ему не долго остается жить на свете. Это, вероятно, так. Но это лишь вероятность. А пока он жив, он не допустит меня нуждаться, это не вероятность, а достоверность. Потому, не будет ли мне благоразумнее, наперекор его совету, держаться его? -- Краевский несколько раз возобновлял разговор о своем желании, чтоб я работал исключительно для него, и с каждым разом говорил настойчивее. Я по-прежнему отвечал ему, что посоветуюсь об этом с Некрасовым; говорил с Некрасовым снова и снова, и слышал от него все прежний совет: "благоразумнее будет вам держаться Краевского". Наконец, Краевский сказал мне то, чего, как предсказывал Некрасов, да и сам я теперь понимал, следовало ожидать: "Вам нельзя участвовать вместе и в "Отечественных записках" и в "Современнике". Вам надобно выбрать между много и Некрасовым".-- Я отвечал: "Почему ж мне нельзя участвовать вместе в обоих журналах? Участвуют же в них обоих очень многие другие".-- "Это совсем не то,-- сказал Краевский": -- другие, на которых вы ссылаетесь, кто они, чем участвуют они в журналах моем и Некрасова? Это поэты, беллетристы. Написал стихи или роман, отдал редактору, и только всего. Участия в редакционной работе они не принимают. Я не говорю с ними о делах моего журнала; Некрасов не говорит с ними о делах своего. Они посторонние журналам люди, и отношения между журналами не касаются их. Ваше положение не то. Вы пишете статьи в тех отделах журналов, которые составляют редакционную часть их; вы участвуете в редакционной работе. Я говорю с вами о делах моего журнала, Некрасов о делах своего. Вы по необходимости вмешаны в отношения между нами и нашими журналами. А эти отношения враждебны. Помогать вместе и мне и Некрасову -- это неудобно. Ваше участие в редакционной работе и у меня и у Некрасова растет, и отношения, бывшие прежде только неудобными, становятся неудобными до невозможности. Нельзя долее откладывать решение. Чтобы быть сотрудником "Отечественных записок", вы должны отказаться от сотрудничества в "Современнике". Откажитесь".-- Я отвечал, что посоветуюсь с Некрасовым. Он, выслушав, чем мотивировал свое требование Краевский, сказал: "Теперь, когда вы услышали это от него, я скажу вам, что он прав. Ваше положение сотрудника в двух враждебных один другому журналах неловко и подает повод к невыгодным для вас предположениям. Вы живете вне литературного круга и не знаете, что говорят о вас. Говорят, что вы пишете в "Современнике" против "Отечественных записок", в "Отечественных записках" против "Современника". Говорят, вы передаете мне редакционные тайны "Отечественных записок", а Краевскому редакционные тайны "Современника". Так это или нет, известно лишь мне относительно слуха, что вы предатель тайн Краевского, и ему относительно слуха, что вы предатель моих тайн ему. Ему известна правда об одной половине слуха, но о другой неизвестна. И мне тоже. Выдаете ль вы мне Краевского или нет, я знаю. Но выдаете ль вы Краевскому меня или нет, как могу я знать это? И он, почему может знать, что вы не выдаете его мне? Вы скажете, что я не опасаюсь предательства от вас. Хорошо; но я и вообще не боюсь Краевского. А он боится меня; потому несправедливо было бы требовать, чтоб он пренебрегал слухом о том, что вы предатель. Он совершенно в праве находить невозможным, чтобы вы, участвуя в его журнале, оставались сотрудником моего".-- Я понял, что действительно хочу невозможного, желая убедить Краевского отказаться от его требования, и сказал Некрасову, что, убедившись теперь в необходимости сделать выбор между ним и Краевским, я откажусь от сотрудничества Краевскому. Он отвечал: "не пришлось бы вам раскаиваться. Подумайте хорошенько".-- Я отправился к Краевскому и сказал, что, убедившись в основательности его требования, благодарю его за расположение, которое он всегда оказывал мне, и прошу его принять без гнева мой отказ от сотрудничества ему. Он ждал противоположного и сказал это без утайки; не стал скрывать и того, что не может не осуждать моего решения, кажущегося ему неблагоразумным; но прибавил, что, бывши в самом деле расположен ко мне, остается, несмотря на досаду, которую я сделал ему своим неблагоразумным выбором, человеком, искренно желающим мне добра. Словом, он держал себя при прощаньи со мною, как прилично человеку хорошего тона и, в сущности, не дурной души.-- Кстати замечу, что во все продолжение моего сотрудничества он был неизменно ласков и искренно доброжелателен ко мне, так что я не могу сказать о его отношениях ко мне ничего кроме хорошего; и насколько я знаю его, а я мог в то время узнать его довольно близко,-- я знаю его за человека недурного.-- Когда я пришел к Некрасову и сказал, что остался при своем решении и отказался от сотрудничества Краевскому, он отвечал: -- "Ну, когда дело сделано, то я скажу вам, что, быть может, вы и не будете иметь причины раскаиваться. Действительно, денежное положение мое плохо, но все-таки я думаю, что иметь дело со мною лучше, нежели с Краевским".
       И, разумеется, я не имел причины раскаиваться. Об этом нечего и говорить; потому что, если б я не был доволен своими отношениями к Некрасову, что ж помешало бы мне, сделавшемуся через несколько времени человеком, пользующимся расположением публики, возвратиться к Краевскому? Он не отказал бы мне в хороших условиях сотрудничества. Нуждается ли эта моя уверенность в доказательствах? Вероятно, нет. Но если бы нуждалась, достаточно припомнить один из многих фактов, отнимающих возможность сомнения. Когда я начал писать для "Современника", самым важным и самым деятельным сотрудником его, собственно журнального отдела его, был Дружинин. Этот бойкий журнальный работник любил мальтретировать тех, нападать на кого приходила ему охота; а охота полемизировать была у него чрезвычайно сильная. Главною целью своих нападений он избрал Краевского и восхищался тем, что постоянно раздражает его своими насмешками. Когда Некрасов говорил с людьми, близкими и ему и Краевскому, что вражда между "Современником" и "Отечественными записками" дело напрасное и что лучше бросить ее, Краевский возражал, что он не может примириться с "Современником", пока в этом журнале пишет Дружинин; если Некрасов перестанет позволять Дружинину нападать на него, этим он не может удовлетвориться; в наказание за обиды ему Дружинин должен быть выгнан из "Современника"; он не может допустить, чтобы такой дрянной забияка оставался терпим в литературе.-- Когда я стал писать исключительно для "Современника", я вытеснил из него Дружинина: я писал так много, что для Дружинина, писавшего быстро и много, не оставалось достаточно места; притом его литературные понятия были слишком различны от моих; и при моем возрастающем влиянии на общий тон журнальных отделов "Современника" Дружинин оказался непригодным для него по образу мыслей. Как только [он] увидел, что ему надобно вовсе удалиться из "Современника", Дружинин предложил свое сотрудничество Краевскому и был принят им с распростертыми объятиями. Предположим -- хоть и мудрено предположить,-- что прежде я не знал, рад ли будет Краевский моему предложению вернуться к нему. После приема, сделанного им Дружинину, не могло не стать ясно для меня, что он будет очень рад мне. Ни в одной из статей "Современника", о которых возможно было ему думать, что они писаны мною, не было ничего обидного лично ему, ничего подобного нападениям на него, насмешкам над ним, которыми непрерывно раздражал его Дружинин. И вытеснивший Дружинина из "Современника" журналист несомненно должен был казаться сотрудником, приобрести которого для "Отечественных записок" будет гораздо важнее, чем было для них приобрести сотрудника, забракованного "Современником". Что ж мешало бы мне возвратиться к Краевскому, если б я не был доволен отношениями Некрасова ко мне?
       Нахожу надобным говорить об этом потому, что людям, не знавшим денежных расчетов между Некрасовым и мною, могло казаться совершенно противное тому, что было на деле. Меня знали, как человека, не умеющего отстаивать свои денежные интересы; о Некрасове некоторые думали, что он способен охранять свои выгоды до нарушения справедливости. Разница между нами в этом отношении была не совсем та, какую можно было предполагать людям, не знавшим фактов. Во все продолжение моих деловых отношений к Некрасову не было ни одного денежного вопроса между нами, в котором он не согласился бы принять мое решение. И, кроме одного случая, он принимал мое решение без малейшего противоречия. Этот единственный случай денежного спора между нами был таков, что я сам считал себя неправым в своем требовании. Я и не возражал на доводы Некрасова; я только говорил, что остаюсь при своем требовании. И он, после длившегося часа три тяжелого для нас обоих разговора, вполне принял мое решение. Дело в том, что я придумал это решение из желания успокоить болезненную мнительность Добролюбова (бывшего тогда за границею). Я жертвовал интересами Некрасова и Панаева, чтоб избавить Добролюбова от фантастических сомнений. За свои интересы Некрасов не стоял; он хотел только охранить интересы Панаева. И был совершенно прав, доказывая, что я требую нарушения их. Но я, ничего не возражая, не принимал никаких резонов, и, скрепя сердце, Некрасов пожертвовал мне интересами -- не своими: свои он с первого слова отдал на мой произвол -- но интересами постороннего спору, беззащитного при покинутости Некрасовым, беспомощного и безответного Панаева.-- Если доведу рассказ до того времени, к которому относится этот спор, изложу его с подробною точностью.
       Поправка к одной из строк страниц[ы] начала. В том месте, где я говорю о степени точности, с какою передаю первые слова Некрасова мне, я выражаюсь: "этому разговору теперь двадцать девять лет"; не двадцать девять, а тридцать; разговор был не в 1854, а в 1853 году. Причина ошибки -- арифметический недосмотр. Прошу исправить.
      

    ПРИМЕЧАНИЯ
       
       Впервые опубликовано полностью в журнале "Литература и марксизм", 1928, кн. 4.
       Воспоминания написаны Чернышевским по просьбе литературоведа А. Н. Пыпина (1833--1904) по возвращении из Сибири. Это ценнейший документ о начале журналистской деятельности критика и сближении его с Некрасовым.
       Чернышевский не оставил статей или рецензий, посвященных творчеству Некрасова, своего ближайшего соратника по революционно-демократическому движению. Как критик, он не считал удобным выступить на страницах "Современника" с разбором стихотворных произведений редактора этого журнала. Тем не менее сохранились документальные свидетельства о том, что Чернышевский, как никто иной, понимал специфику некрасовской поэзии. Он говорил о значении деятельности Некрасова для всего развития русской реалистической литературы. В письмах к поэту, относящихся к поре усилившейся травли певца народного горя и гнева реакционной и либерально-дворянской критикой, Чернышевский предсказывал новый взлет таланта Некрасова. И, как известно, не ошибся: многие выдающиеся произведения, лирические и эпические, были созданы поэтом в последние годы его жизни, в том числе истинно народная поэма "Кому на Руси жить хорошо".
       
       Стр. 466. ...стал давать мне работу в "Отечественных записках".-- В "Отечественных записках" Чернышевский напечатал несколько рецензий и биографических заметок.
       ...как печаталось на заглавных листах.-- На титуле "Современника" сообщалось: "Литературный журнал, издаваемый с 1847 года И. Панаевым и Н. Некрасовым".
       Стр. 475. ...отказался от сотрудничества.-- Последняя рецензия Чернышевского в "Отечественных записках" была напечатана в No 3 за 1855 год.
       Стр. 476. Критик А. В. Дружинин (1824--1864) был одним из ближайших сотрудников "Современника" после смерти Белинского. Проповедник "чистого искусства", убежденный противник материалистической эстетики, Дружинин пользовался поддержкой литераторов-либералов. В 1855--1856 годах внутри редакции "Современника" шла борьба за определение позиций журнала в общественно-политической и литературной жизни. Некрасов встал на сторону революционного демократа и материалиста Чернышевского. А. В. Дружинин перешел в журнал "Библиотека для чтения" и в условиях революционной ситуации в стране ожесточенно полемизировал с Чернышевским и Добролюбовым.


Rambler's Top100
Copyright © ZeynWeb
Все материалы представлены исключительно для ознакомления. Ни создатели сайта, ни хостинг-провайдер, ни кто-либо еще не несут никакой ответственности за собранные здесь материалы. Все авторские права принадлежат их владельцам. Если владелец авторских прав не желает, чтобы его произведения были доступны через наш сайт, ему достаточно сообщить нам об этом.