Поиск:   
Классическая литература | Сочинения | ЕГЭ 2011 | Биографии Авторов | Краткие изложения | ГДЗ | Английский | Рефераты | Интересные статьи | Контакты
Поддержите ресурс, разместив нашу кнопку на своем сайте
получить код >>
  Реклама:

ГДЗ - Готовые Домашние Задания

Собрание различных готовых домашних заданий (ГДЗ) для школьников по различным дисциплинам школьной программы!



Физика

ГДЗ | Физика

7 класс | 8 класс | 9 класс | 10 класс | 11 класс | Сборники задач


Физика, 8 класс
Перышкин А.В.
гдз недоступны
 
 

 

Случайные авторы

Блок Александр Александрович

Русский поэт. (16 (28) ноября 1880 — 7 августа 1921)

Лермонтов Михаил Юрьевич

Русский поэт, прозаик, драматург. (3 (15) октября 1814 — 15 (27) июля 1841)

Толстой Алексей КонстантиновичСмотреть всех авторов

Случайные произведения

Республика Южного Креста

Warning: include(): http:// wrapper is disabled in the server configuration by allow_url_include=0 in /var/www/admin/www/ref.zeyn.ru/gdz/menu.php on line 50

Warning: include(http://ref.zeyn.ru/size.txt): failed to open stream: no suitable wrapper could be found in /var/www/admin/www/ref.zeyn.ru/gdz/menu.php on line 50

Warning: include(): Failed opening 'http://ref.zeyn.ru/size.txt' for inclusion (include_path='.:/usr/share/php:/usr/share/pear') in /var/www/admin/www/ref.zeyn.ru/gdz/menu.php on line 50

     Cтатья в специальном выпуске "Cевероевропейского вечернего вестника"

     За последнее время появился целый  ряд  описаний  страшной  катастрофы,
постигшей Республику Южного Креста. Они поразительно разнятся между собой  и
передают немало событий, явно  фантастических  и  невероятных.  По-видимому,
составители  этих  описаний  слишком  доверчиво  относились   к   показаниям
спасшихся жителей Звездного города, которые, как известно, все были поражены
психическим расстройством.
     Вот почему мы считаем полезным и своевременным сделать здесь свод  всех
достоверных сведений, какие пока имеем о трагедии,  разыгравшейся  на  Южном
полюсе. Республика Южного Креста возникла сорок лет  тому  назад  из  треста
сталелитейных заводов, расположенных в южнополярных областях. В  циркулярной
ноте  разосланной  правительствам  всего  земного  шара,  новое  государство
выразило  притязания  на  все  земли,  как  материковые,  так  и  островные,
заключенные в пределах южнополярного круга, равно  как  на  все  части  этих
земель, выходящие из указанных пределов. Земли эти оно изъявляло  готовность
приобрести покупкой у государств,  считавших  их  под  своим  протекторатом.
Претензии  новой  Республики  не  встретили   противодействия   со   стороны
пятнадцати великих  держав  мира.  Спорные  вопросы  о  некоторых  островах,
всецело лежащих за полярным кругом,  но  тесно  примыкавших  к  южнополярным
областям,  потребовали  отдельных  трактатов.  По  исполнении  различных   -
формальностей  Республика  Южного  Креста  была  принята  в  семью   мировых
государств и представители ее Аккредитованы при их правительствах.
     Главный город Республики, получивший название Звездного, был расположен
на самом полюсе. В  той  воображаемой  точке,  где  проходит  земная  ось  и
сходятся все земные меридианы, стояло здание городской ратуши, и  острие  ее
шпиля, подымавшегося над  городской  крышей,  было  направлено  к  небесному
надиру. Улицы города расходились по меридианам от ратуши,  а  меридиональные
пересекались другими, шедшими по параллельным кругам. Высота всех строений и
внешность построек были одинаковы. Окон в стенах не  было,  так  как  здания
освещались изнутри электричеством. Электричеством  же  освещались  и  улицы.
Ввиду суровости климата над городом была устроена не проницаемая  для  света
крыша, с могучими вентиляторами для постоянного обмена воздуха. Те местности
земного шара знают в течение года лишь один день  в  шесть  месяцев  и  одну
долгую ночь, тоже в шесть месяцев, но улицы Звездного города были  неизменно
залиты ясным и ровным светом. Подобно этому, во все времена года температура
на улицах искусственно поддерживалась на одной и той же высоте.
     По последней переписи, число жителей Звездного города достигало  2  500
000 человек. Все остальное население Республики, исчислявшееся в 50 000 000,
сосредоточивалось вокруг портов и  заводов.  Эти  пункты  образовывали  тоже
миллионные скопления людей и  по  внешнему  устройству  напоминали  Звездный
город. Благодаря остроумному применению электрической силы, входы в  местные
гавани  оставались  открытыми  весь  год.  Подвесные  электрические   дороги
соединяли между собой населенные места Республики, перекидывая ежедневно  из
одного города в другой десятки тысяч людей и  миллионы  килограммов  товара.
Что касается внутренности  страны,  то  она  оставалась  необитаемой.  Перед
взорами путешественников,  в  окно  вагона,  проходили  только  однообразные
пустыни, совершенно белые зимой и  поросшие  скудной  травой  в  три  летних
месяца.  Дикие  животные  были  давно  истреблены,  а  человеку  нечем  было
существовать там.  И  тем  поразительнее  была  напряженная  жизнь  портовых
городов и заводских центров. Что бы дать понятие об этой  жизни,  достаточно
сказать, что за последние годы  около  семи  десятых  всего  добываемого  на
земле, поступало на обработку в государственные заводы Республики.
     Конституция Республики, по внешним признакам,  казалась  осуществлением
крайнего народовластия.  Единственными  полноправными  гражданами  считались
работники металлургических заводов, составлявшие около 60% всего  населения.
Заводы эти были государственной собственностью. Жизнь работников на  заводах
была обставлена не только всевозможными удобствами, но даже роскошью.  В  их
распоряжении, кроме прекрасных помещений и изысканного стола,  предоставлены
были разнообразные  образовательные  учреждений  и  увеселения:  библиотеки,
музеи, театры, концерты, залы для всех видов спорта и т.  д.  Число  рабочих
часов в сутки было крайне незначительно.  Воспитание  и  образование  детей,
медицинская и юридическая помощь, отправление  религиозных  служений  разных
культов было государственной заботой. Широко обеспеченные  в  удовлетворении
всех своих нужд, потребностей и  даже  прихотей,  работники  государственных
заводов не получали никакого денежного  вознаграждения,  по  семьи  граждан,
прослуживших па заводе 20 лет, а также скончавшихся или  лишившихся  в  годы
службы работоспособности, получали богатую пожизненную пенсию с условием  не
покидать  Республики.  Из  среды  тех   же   работников,   путем   всеобщего
голосования, избирались представители в Законодательную  Палату  Республики,
ведавшую все вопросы  политической  жизни  страны,  без  права  изменять  се
основные законы.
     Однако эта демократическая  внешность  прикрывала  чисто  самодержавную
тиранию  членовучредителей  бывшего  треста.   Предоставляя   другим   места
депутатов в Палате, они неизменно проводили  своих  кандидатов  в  директора
заводов. В руках  Совета  этих  директоров  сосредоточивалась  экономическая
жизнь страны. Они принимали все заказы и распределяли  их  по  заводам;  они
приобретали материалы и машины для работы; они вели все  хозяйство  заводов.
Через их руки проходили  громадные  суммы  денег,  считавшиеся  миллиардами.
Законодательная Палата лишь утверждала представляемые ей росписи приходов  и
расходов по управлению заводами, хотя баланс этих росписей  далеко  превышал
весь бюджет Республики. Влияние Совета директоров в международных отношениях
было  громадно.   Его   решения   могли   разорить   целые   страны.   Цены,
устанавливаемые им, определяли заработок миллионов трудящихся масс  на  всей
земле. В то же время влияние Совета, хотя и не прямое,  на  внутренние  дела
Республики  всегда  было  решающим.  Законодательная  Палата,  в   сущности,
являлась лишь покорным исполнителем воли Совета.
     Сохранением  власти  в  своих  руках  Совет  был  обязан  прежде  всего
беспощадной регламентации всей жизни страны.  При  кажущейся  свободе  жизнь
граждан была нормирована до мельчайших  подробностей.  Здания  всех  городов
Республики строились по одному и тому  же  образцу,  определенному  законом.
Убранство всех помещений, предоставляемых работникам, при всей его  роскоши,
было строго единообразным. Все получали одинаковую пищу в одни и те же часы.
Платье, выдававшееся из государственных складов, было неизменно,  в  течение
десятков  лет,  одного  и  того  же  покроя.   После   определенного   часа,
возвещавшегося сигналом с ратуши, воспрещалось выходить из дома.
     Вся печать  страны  подчинена  была  зоркой  цензуре.  Никакие  статьи,
направленные против диктатуры Совета, не пропускались. Впрочем,  вся  страна
настолько была убеждена в благодетельности  этой  диктатуры,  что  наборщики
сами отказывались набирать строки,  критикующие  Совет.  Заводы  были  полны
агентами Совета. При малейшем проявлении недовольства Советом агенты спешили
на быстро собранных  митингах  страстными  речами  разубедить  усомнившихся.
Обезоруживающим доказательством служило, конечно, то, что жизнь работников в
Республике была предметом зависти для всей земли. Утверждают, что  в  случае
неуклонной агитации отдельных лиц Совет не брезгал  политическим  убийством.
Во всяком случае, за все время существования Республики  общим  голосованием
граждан  не  было  избрано  в  Совет  ни   одного   директора,   враждебного
членам-учредителям.
     Население Звездного  города  состояло  преимущественно  из  работников,
отслуживших  свой  срок.  То  были,  так  сказать,  государственные  рантье.
Средства, получаемые ими от государства, давали им возможность жить  богато.
Не удивительно поэтому, что Звездный город считался одним из  самых  веселых
городов мира. Для разных антрепренеров и  предпринимателей  он  был  золотым
дном. Знаменитости всей земли несли сюда свои  таланты.  Здесь  были  лучшие
оперы, лучшие концерты, лучшие  художественные  выставки;  здесь  издавались
самые осведомленные газеты. Магазины Звездного  города  поражали  богатством
выбора; рестораны - роскошью и утонченностью сервировки; притоны  соблазняли
всеми  формами  разврата,  изобретенными  древним  и  новым  миром.   Однако
правительственная регламентация  жизни  сохранялась  и  в  Звездном  городе.
Правда, убранство квартир и моды платья не были стеснены,  но  оставалось  в
силе воспрещение  выхода  из  дому  после  определенного  часа,  сохранялась
строгая цензура печати, содержался Советом обширный  штат  шпионов.  Порядок
официально поддерживался народной  стражей,  но  рядом  с  ней  существовала
тайная полиция всеведущего Совета.
     Таков был, в самых общих чертах, строй жизни в Республике Южного Креста
и ее столице. Задачей будущего историка будет определить, насколько  повлиял
он на возникновение и распространение роковой эпидемии, приведшей  к  гибели
Звездного города, а может быть, и всего молодого государства.

     Первые случаи заболевания "противоречием" были  отмечены  в  Республике
уже лет 20 тому назад. Тогда болезнь имела характер случайных, спорадических
заболеваний. Однако местные психиатры н невропатологи  заинтересовались  ею,
дали  ее  подробное  описание,  и  на  состоявшемся  тог  да   международном
медицинском конгрессе в Лхассе ей было посвящено несколько докладов. Позднее
ее как-то забыли, хотя в  психиатрических  лечебницах  Звездного  города  ни
когда не было недостатка в заболевших ею. Свое название болезнь получила  от
того, что больные ею  постоянно  сами  противоречат  своим  желаниям,  хотят
одного, но говорят и  делают  другое.  (Научное  название  болезни  -  tarna
contradicena.  Начинается  она  обыкновенно  с  довольно  слабо   выраженных
симптомов, преимущественно в форме своеобразной  афазии.  Заболевший  вместо
"да" говорит "нет"; желая сказать ласковые слова, осыпает собеседника бранью
и т. д. Большею частью одновременно с этим  больной  начинает  противоречить
себе и своими поступками: намереваясь идти влево, поворачивает вправо, думая
поднять шляпу, чтобы лучше видеть, нахлобучивает ее себе на глаза и т. д.  С
развитием болезни эти "противоречия" наполняют всю телесную и духовную жизнь
больного, разумеется,  представляя  бесконечное  разнообразие,  сообразно  с
индивидуальными особенностями каждого. В  общем,  речь  больного  становится
непонятной, его поступки нелепыми. Нарушается и правильность физиологических
отправлений  организма.  Сознавая  неразумность  своего  поведения,  больной
приходит в крайнее возбуждение, доходящее часто до исступления. Очень многие
кончают жизнь самоубийством, иногда в припадке безумия, иногда, напротив,  в
минуту душевного просветления. Другие  погибают  от  кровоизлияния  в  мозг.
Почти всегда болезнь приводит  к  летальному  исходу;  случаи  выздоровления
крайне редки.
     Эпидемический характер tarna contradicena приняла в Звездном городе  со
средних  месяцев   текущего   года.   До   этого   времени   число   больных
"противоречием" никогда не превышало 2%  общего  числа  заболевших.  Но  это
отношение в мае месяце (осеннем месяце в Республике) сразу возросло до 25% и
все увеличивалось в следующие месяцы, причем  с  такой  же  стремительностью
возрастало и абсолютное число заболеваний. В средних числах июня  уже  около
2% всего населения, т.е.  около  50  000  человек,  официально  признавались
больными "противоречием". Статистических данных позже этого  времени  у  нас
нет. Больницы переполнились. Контингент врачей  быстро  оказался  совершенно
недостаточным. К тому же сами врачи, а также  и  больничные  служащие  стали
подвергаться тому же заболеванию.  Очень  скоро  больным  стало  не  к  кому
обращаться за врачебной помощью,  и  точная  регистрация  заболеваний  стала
невозможной. Впрочем, показания всех очевидцев сходятся на том, что  в  июле
месяце нельзя было встретить семьи, где не было бы больного. При этом  число
здоровых неизменно уменьшалось,  так  как  началась  массовая  эмиграция  из
города, как из зачумленного места,  а  число  больных  увеличивалось.  Можно
думать, что не далеки от истины те, кто утверждают,  что  в  августе  месяце
все, оставшиеся в Звездном городе, были поражены психическим расстройством.
     За первыми проявлениями эпидемии  можно  следить  по  местным  газетам,
заносившим их во все возраставшую м них рубрику: tarna contradicena. Так как
распознание болезни в ее первых стадиях  очень  затруднительно,  то  хроника
первых  дней  эпидемии  полна  комических  эпизодом.  Заболевший   кондуктор
метрополитэна вместо того, чтобы получать деньги с  пассажиров,  сам  платил
им.  Уличный  стражник,  обязанностью  которого  было  регулировать  уличное
движение, путал его в течение всего дня. Посетитель музея,  ходя  по  залам,
снимал все картины и поворачивал их  к  стене.  Газета,  исправленная  рукой
заболевшего корректора, оказывалась переполненной  смешными  нелепостями.  В
концерте больной скрипач вдруг нарушал ужаснейшими диссонансами  исполняемую
оркестром пьесу -  и  т.  д.  Длинный  ряд  таких  происшествий  давал  пищу
остроумным выходкам местных фельетонистов. Но несколько случаев  иного  рода
скоро остановили поток шуток. Первый состоял в  том,  что  врач,  заболевший
"противоречием", прописал одной девушке средство, безусловно смертельное для
нее, и его пациентка умерла. Дня три газеты были заняты этим событием. Затем
две няньки в городском детском саду, в припадке  "противоречия",  перерезали
горло сорок одному ребенку. Сообщение об этом потрясло весь город. Но в  тот
же день вечером из дома, где помещались городские милиционеры, двое  больных
выкатили митральезу и  осыпали  картечью  мирно  гулявшую  толпу.  Убитых  и
раненых было до пятисот человек.
     После этого все газеты, все общество  закричали,  что  надо  немедленно
принять меры против эпидемии. Экстренное  заседание  соединенных  Городского
Совета и Законодательной Палаты порешило  немедленно  пригласить  врачей  из
других городов и из-за границы,  расширить  существующие  больницы,  открыть
новые и  везде  устроить  покои  для  изоляции  заболевших  "противоречием",
напечатать и распространить в 500 000 экземплярах брошюру о  новой  болезни,
где указывались бы ее признаки  и  способы  лечения,  организовать  на  всех
улицах специальные дежурства  врачей  и  их  сотрудников  и  обходы  частных
квартир  для  оказания  первой  помощи  и  т.  д.  Постановлено  было  также
отправлять ежедневно по всем дорогам поезда исключительно для  больных,  так
как врачи признавали лучшим средством против болезни перемену места. Сходные
мероприятия были в то же время предприняты различными частными ассоциациями,
союзами и  клубами.  Организовалось  даже  особое  "Общество  для  борьбы  с
эпидемией", члены которого скоро проявили себя действительно самоотверженной
деятельностью. Но, несмотря на то, что все эти и сходные меры проводились  с
неутомимой энергией, эпидемия не ослабевала, но усиливалась с  каждым  днем,
поражая равно  стариков  и  детей,  мужчин  и  женщин,  людей  работающих  и
пользующихся отдыхом, воздержных и распутных.  И  скоро  все  общество  было
охвачено неодолимым, стихийным ужасом перед неслыханным бедствием.
     Началось бегство из Звездного города. Сначала некоторые лица,  особенно
из числа выдающихся сановников, директоров, членов Законодательной Палаты  и
Городского Совета, поспешили выслать свои семейства в южные города Австралии
и Патагонии. За ними потянулось случайное пришлое  население  -  иностранцы,
охотно съезжавшиеся в "самый веселый город южного полушария",  артисты  всех
профессий, разного рода дельцы, женщины легкого поведения. Затем, при  новых
успехах эпидемии, кинулись и торговцы. Они спешно  распродавали  товары  или
оставляли свои магазины на произвол судьбы. С ними  вместе  бежали  банкиры,
содержатели театров и ресторанов, издатели газет и книг. Наконец, дело дошло
и до коренных, местных жителей. По закону, бывшим работникам  был  воспрещен
выезд из  Республики  без  особого  разрешения  правительства,  под  угрозой
лишения пенсии. Но на эту угрозу  уже  не  обращали  внимания,  спасая  свою
жизнь. Началось и дезертирство. Бежали служащие городских учреждений, бежали
чины народной милиции, бежали сиделки больниц, фармацевты, врачи. Стремление
бежать, в свою очередь, стало манией. Бежали все, кто мог бежать.
     Станции электрических дорог осаждались  громадными  толпами.  Билеты  в
поездах покупались за громадные суммы  и  получались  с  бою.  За  места  на
управляемых аэростатах, которые  могли  поднять  всего  десяток  пассажиров,
платили целые состояния... В минуту отхода поезда врывались в  вагоны  новые
лица  и  не  уступали  завоеванного  места.  Толпы   останавливали   поезда,
снаряженные исключительно для больных, вытаскивали их из  вагонов,  занимали
их койки и силой  заставляли  машиниста  дать  ход.  Весь  подвижной  состав
железных дорог Республики с конца мая работал только на линиях,  соединяющих
столицу с портами. Из Звездного города поезда шли переполненными;  пассажиры
стояли во всех проходах, отваживались даже стоять наружи, хотя, при скорости
хода современных электрических  дорог,  это  грозит  смертью  от  задушения.
Пароходные компании Австралии, Южной  Америки  и  Южной  Африки  несообразно
нажились,  перевозя  эмигрантов  Республики  в  другие  страны.   Не   менее
обогатились две Южные Компании аэростатов, которые  успели  совершить  около
десяти  рейсов  и  вывезли  из  Звездного  города   последних,   замедливших
миллиардеров... По направлению к  Звездному  городу,  напротив,  поезда  шли
почти пустыми; ни за какое жалованье нельзя было найти лиц, согласных  ехать
на службу  в  столицу;  только  изредка  отправлялись  в  зачумленный  город
эксцентричные туристы, любители сильных ощущений. Вычислено,  что  с  начала
эмиграции по 22 июня, когда правильное  движение  поездов  прекратилось,  по
всем шести  железнодорожным  линиям  выехало  из  Звездного  города  полтора
миллиона человек, т. е. почти две трети всего населения.

     Своей предприимчивостью, силой воли и мужеством  заслужил  себе  в  это
время вечную славу председатель Городского Совета Орас Дивиль. В  экстренном
заседании  5  июня  Городской  Совет  по  соглашению  с  Палатой  и  Советом
директоров  вручил  Дивилю  диктаторскую  власть  над  городом   с   званием
Начальника, передав ему распоряжение городскими суммами, народной милицией и
городскими предприятиями. Вслед за этим правительственные учреждения и архив
были вывезены из Звездного города в Северный порт. Имя Ораса  Дивиля  должно
быть записано золотыми буквами среди самых благородных имен человечества.  В
течение полутора месяцев он боролся с возрастающей анархией  в  городе.  Ему
удалось собрать вокруг себя группу столь же самоотверженных  помощников.  Он
сумел долгое время удерживать дисциплину  и  повиновение  в  среде  народной
милиции и городских служащих, охваченных  ужасом  перед  общим  бедствием  и
постоянно децимируемых эпидемией. Орасу Дивилю  обязаны  сотни  тысяч  своим
спасением, так как благодаря его энергии  и  распорядительности  им  удалось
уехать. Другим тысячам людей он  облегчил  последние  дни,  дав  возможность
умереть в больнице, при заботливом  уходе,  а  не  под  ударами  обезумевшей
толпы. Наконец, человечеству Дивиль сохранил летопись всей  катастрофы,  так
как нельзя назвать иначе краткие, но  содержательные  и  точные  телеграммы,
которые он ежедневно и по нескольку раз в день отправлял из Звездного города
во временную резиденцию правительства Республики, в Северный порт.
     Первым делом Дивиля, при вступлении в должность Начальника города, была
попытка  успокоить  встревоженные  умы  населения.  Были  изданы  манифесты,
указывавшие на то, что психическая зараза легче всего переносится  на  людей
возбужденных, и призывавшие людей здоровых  и  уравновешенных  влиять  своим
авторитетом на лиц слабых: и нервных. При этом Дивиль  вошел  в  сношение  с
"Обществом для борьбы с эпидемией"  и  распределил  между  его  членами  все
общественные места, театры, собрания, площади, улицы. В  эти  дни  почти  не
проходило часа, чтобы в любом месте не обнаруживались заболевания.  То  там,
то здесь замечались  лица  или  целые  группы  лиц,  своим  поведением  явно
доказывающие свою ненормальность. Большей частью у  больных,  понявших  свое
состояние, являлось немедленное  желание  обратиться  за  помощью.  Но,  под
влиянием расстроенной психики, это желание выражалось  у  них  какими-нибудь
враждебными действиями против близ стоящих. Больные хотели бы спешить  домой
или в лечебницу, но вместо  этого  испуганно  бросались  бежать  к  окраинам
города. Им являлась мысль просить кого-нибудь  принять  в  них  участие,  но
вместо того они хватали случайных прохожих за горло, душили их, наносили  им
побои, иногда  даже  раны  ножом  или  палкой.  Поэтому  толпа,  как  только
оказывался поблизости  человек,  пораженный  "противоречием",  обращалась  в
бегство. В эти-то минуты и являлись на помощь члены "Общества". Одни из  них
овладевали больным, успокаивали его  и  направляли  в  ближайшую  лечебницу;
другие старались вразумить толпу и объяснить ей, что нет никакой  опасности,
что случилось только новое несчастье, с которым все должны бороться по  мере
сил.
     В  театрах  и  собраниях  случаи  внезапного  заболевания  очень  часто
приводили  к  трагическим  развязкам.  В  опере  несколько   сот   зрителей,
охваченных массовым безумием,  вместо  того,  чтобы  выразить  свой  восторг
певцам, ринулись на сцену и осыпали  их  побоями.  В  Большом  Драматическом
театре внезапно заболевший артист,  который  по  роли  должен  был  окончить
самоубийством, произвел несколько выстрелов  в  зрительный  зал.  Револьвер,
конечно, не был заряжен, но под влиянием нервного напряжения у многих лиц  в
публике обнаружилась уже таившаяся в них болезнь. При происшедшем  смятении,
в котором естественная  паника  была  усилена  "противоречивыми"  поступками
безумцев, было убито несколько  десятков  человек.  Но  всего  ужаснее  было
происшествие в Театре Фейерверков. Наряд городской милиции, назначенный туда
для наблюдения за безопасностью от огня, в припадке болезни поджег  сцену  и
те вуали, за которыми распределяются световые эффекты. От  огня  я  в  давке
погибло не менее 200 человек. После этого события Орас  Дивиль  распорядился
прекратить все театральные и музыкальные исполнения в городе.
     Громадную опасность для жителей представляли грабители и воры,  которые
при общей дезорганизации  находили  широкое  поле  для  своей  деятельности.
Уверяют, что иные из них прибывали  в  это  время  в  Звездный  город  из-за
границы. Некоторые  симулировали  безумие,  чтобы  остаться  безнаказанными.
Другие не считали нужным даже  прикрывать  открытого  грабежа  притворством.
Шайки разбойников Смело входили в покинутые магазины и уносили более  ценные
вещи,  врывались  в  частные  квартиры  и  требовали  золота,  останавливали
прохожих и отнимали у них драгоценности, часы, перстни, браслеты. К грабежам
присоединились насилия всякого рода, и прежде всего насилия  над  женщинами.
Начальник города высылал целые отряды милиции  против  преступников,  но  те
отваживались вступать в открытые сражения. Были страшные случаи, когда среди
грабителей  или   среди   милиционеров   внезапно   оказывались   заболевшие
"противоречием", обращавшие  оружие  против  своих  товарищей.  Арестованных
грабителей Начальник сначала высылал из города. Но граждане  освобождали  их
из тюремных вагонов, чтобы занять их место. Тогда  Начальник  принужден  был
приговаривать уличенных разбойников и насильников к смерти. Так, после почти
трехвекового перерыва, была возобновлена на земле открытая смертная казнь.
     В  июне  в  городе  стала  сказываться   нужда   в   предметах   первой
необходимости. Недоставало  жизненных  припасов,  недоставало  медикаментов.
Подвоз по железной дороге начал сокращаться; в городе же почти  прекратились
всякие производства. Дивиль организовал  городские  хлебопекарни  и  раздачу
хлеба и мяса всем жителям. В городе были устроены общественные  столовые  по
образцу существовавших на заводах. Но  невозможно  было  найти  достаточного
числа работающих для них. Добровольцы-служащие трудились до изнеможения,  но
число их уменьшалось. Городские крематории пылали круглые  сутки,  но  число
мертвых тел в покойницких не убывало, а возрастало. Начали находить трупы на
улицах и в частных домах. Городские центральные  предприятия  по  телеграфу,
телефону, освещению, водопроводу, канализации обслуживались  все  меньшим  и
меньшим числом лиц. Удивительно,  как  Дивиль  успевал  всюду.  Он  за  всем
следил, всем руководил. По его сообщениям можно подумать,  что  он  не  знал
отдыха. И все спасшиеся после катастрофы  свидетельствуют  единогласно,  что
его деятельность была выше всякой похвалы.
     В середине июня стал  чувствоваться  недостаток  служащих  на  железных
дорогах. Не было машинистов и кондукторов, чтобы обслуживать поезда. 17 июня
произошло первое крушение на  Юго-Западной  линии,  причиной  которого  было
заболевание машиниста "противоречием". В припадке  болезни  машинист  бросил
весь поезд с пятисаженной высоты на ледяное поле.  Почти  все  ехавшие  были
убиты или искалечены. Известие об этом, доставленное в  город  со  следующим
поездом, было подобно удару грома. Тотчас был отправлен санитарный поезд. Он
привез трупы  и  изувеченные  полуживые  тела.  Но  к  вечеру  того  же  дня
распространилась весть, что аналогичная катастрофа разразилась и  на  Первой
линии.  Два  железнодорожных  пути,  соединяющих  Звездный  город  с  миром,
оказались испорченными. Были посланы и из города и из Северного порта отряды
для исправления путей, но работа в тех странах  почти  невозможна  в  зимние
месяцы.  Пришлось  отказаться  от  надежды  восстановить  в  скором  времени
движение.
     Эти две катастрофы были лишь образцами для  следующих.  Чем  с  большей
тревогой брались машинисты за свое дело, тем вернее в  болезненном  припадке
они повторяли проступок  своих  предшественников.  Именно  потому,  что  они
боялись, как бы не погубить поезда, они губили его. За пять дней от 18 по 22
июня семь поездов, переполненных людьми, было сброшено  в  пропасть.  Тысячи
людей нашли себе смерть от ушибов и голода  в  снежных  равнинах.  Только  у
очень немногих достало сил  вернуться  в  город.  Вместе  с  тем  все  шесть
магистралей, связывающих Звездный город с миром, оказались испорченными. Еще
раньше прекратилось  сообщение  аэростатами.  Один  из  них  был  разгромлен
разъяренной толпой, которая негодовала на то, что воздушным путем пользуются
лишь люди особенно богатые. Все другие аэростаты, один за другим,  потерпели
крушение, вероятно по тем же причинам, которые приводили  к  железнодорожным
катастрофам. Население города, доходившее в то время  до  600  000  человек,
оказалось отрезанным от всего человечества.  Некоторое  время  их  связывала
только телеграфная нить.
     24  июня  остановилось  движение  по  городскому  метрополитэну   ввиду
недостатка служащих. 26 июня была прекращена служба на  городском  телефоне.
27 июня были закрыты все аптеки, кроме одной центральной. 1  июля  Начальник
издал  приказ  всем  жителям  переселиться  в  Центральную   часть   города,
совершенно  покинув  периферии,   чтобы   облегчить   поддержание   порядка,
распределение припасов и врачебную помощь. Люди  покидали  свои  квартиры  и
поселялись в чужих, оставленных владельцами. Чувство собственности  исчезло.
Никому не жаль было бросить свое, никому не странно было пользоваться чужим.
Впрочем, находились еще мародеры и разбойники,  которых  скорее  можно  было
признать психопатами. Они еще продолжали грабить,  и  в  настоящее  время  в
пустынных  залах  обезлюдевших  домов  открывают  целые   клады   золота   и
драгоценностей, около которых лежит полусгнивший труп грабителя.

     Замечательно, однако, что при всеобщей гибели жизнь еще сохраняла  свои
прежние формы. Еще находились торговцы, которые открывали магазины, продавая
- почему-то по неимоверным  ценам  -  уцелевшие  товары:  лакомства,  цветы,
книги,  оружие...  Покупатели,  не  жалея,  бросали   ненужное   золото,   а
скряги-купцы прятали его, неизвестно зачем. Еще существовали тайные  притоны
- карт, вина и разврата,- куда убегали несчастные люди, чтобы забыть ужасную
действительность. Больные смешивались там  со  здоровыми,  и  никто  не  вел
хроники ужасных  сцен,  происходивших  там.  Еще  выходили  две-три  газеты,
издатели которых пытались сохранить значение  литературного  слова  в  общем
разгроме.    этих газет, уже в настоящее время перепродающиеся  в  десять  и
двадцать раз дороже настоящей  своей  стоимости,  должны  стать  величайшими
библиографическими редкостями. В  этих  столбцах  текста,  написанных  среди
господствующего безумия и набранных полусумасшедшими наборщиками,-  живое  и
страшное  отражение  всего,  что  переживал  несчастный  город.   Находились
репортеры, которые  сообщали  "городские  происшествия",  писатели,  которые
горячо обсуждали  положение  дел,  и  даже  фельетонисты,  которые  пытались
забавлять в  дни  трагизма.  А  телеграммы,  приходившие  из  других  стран,
говорившие об истинной, здоровой жизни, должны были наполнять отчаяньем души
читателей, обреченных на гибель.
     Делались безнадежные попытки спастись. В начале  июля  громадная  толпа
мужчин, женщин и детей, руководимая неким Джоном Дью, решилась  идти  пешком
из города в ближайшее населенное место, Лєндонтоун. Дивиль  понимал  безумие
их попытки, но не  мог  остановить  их,  и  сам  снабдил  теплой  одеждой  и
съестными припасами. Вся  эта  толпа,  около  2000  человек,  заблудилась  и
погибла в снежных полях полярной страны,  среди  черной,  шесть  месяцев  не
рассветающей ночи. Некто Уайтинг начал проповедовать иное, более героическое
средство. Он предлагал умертвить всех  больных,  полагая,  что  после  этого
эпидемия прекратится. У него нашлось немало последователей, да,  впрочем,  в
те темные дни  самое  безумное,  самое  бесчеловечное  предложение,  сулящее
избавление, нашло бы сторонников. Уайтинг и  его  друзья  рыскали  по  всему
городу, врывались  во  все  дома  и  истребляли  больных.  В  больницах  они
совершали массовые избиения. В исступлении убивали и тех, кого только  можно
было заподозрить, что он не совсем здоров. К идейным убийцам  присоединились
безумные и грабители. Весь город стал ареной битв. В эти  трудные  дни  Орас
Дивиль собрал своих сотрудников в дружину, одушевил  их  и  лично  повел  на
борьбу со сторонниками Уайтинга. Несколько суток продолжалось преследование.
Сотни человек пали с той и с  другой  стороны.  Наконец,  был  захвачен  сам
Уайтинг. Он оказался в последней стадии tarna contradicena, и  его  пришлось
вести не на казнь, а в больницу, где он вскоре и скончался.
     8 июля  городу  был  нанесен  один  из  самых  страшных  ударов.  Лица,
наблюдавшие за деятельностью центральной электрической станции,  в  припадке
болезни поломали все машины. Электрический свет прекратился, и  весь  город,
все улицы, все частные жилища погрузились  в  абсолютный  мрак.  Так  как  в
городе  не  пользовались  никаким  другим  освещением   и   никаким   другим
отоплением, кроме  электричества,  то  все  жители  оказались  в  совершенно
беспомощном положении. Дивиль предвидел такую опасность. Им были заготовлены
склады смоляных факелов и топлива. Везде  на  улицах  были  зажжены  костры.
Жителям факелы раздавались тысячами. Но эти скудные светочи не могли озарить
гигантских перспектив Звездного города,  тянувшихся  на  десятки  километров
прямыми линиями, и грозной высоты  тридцатиэтажных  зданий.  С  наступлением
мрака пала последняя  дисциплина  в  городе.  Ужас  и  безумие  окончательно
овладели душами. Здоровые перестали отличаться от больных. Началась страшная
оргия отчаявшихся людей.
     С поразительной быстротой обнаружилось во  всех  падение  нравственного
чувства. Культурность, словно тонкая кора, наросшая за тысячелетия, спала  с
этих людей, и в  них  обнажился  дикий  человек,  человек-зверь,  каким  он,
бывало, рыскал по девственной земле. Утратилось всякое  понятие  о  праве  -
признавалась только  сила.  Для  женщин  единственным  законом  стала  жажда
наслаждений. Самые скромные матери семейства вели себя как  проститутки,  по
доброй воле переходя из рук  в  руки  и  говоря  непристойным  языком  домов
терпимости. Девушки бегали по улицам, вызывая, кто желает воспользоваться их
невинностью, уводили своего избранника в ближайшую дверь и отдавались ему на
неизвестно чьей постели. Пьяницы устраивали пиры в разоренных  погребах,  не
стесняясь тем, что среди них валялись неубранные трупы.  Все  это  постоянно
осложнялось припадками господствующей болезни. Жалко было  положение  детей,
брошенных  родителями  на  произвол   судьбы.   Одних   насиловали   гнусные
развратники, других подвергали пыткам поклонники садизма,  которых  внезапно
нашлось значительное число. Дети умирали от голода в своих детских, от стыда
и страданий после насилий; их убивали нарочно и  нечаянно.  Утверждают,  что
нашлись изверги, ловившие детей, чтобы насытить их мясом  свои  проснувшиеся
людоедские инстинкты.
     В этот последний период трагедии Орас Дивиль не  мог,  конечно,  помочь
всему населению. Но он устроил в здании Ратуши приют для  всех,  сохранивших
разум. Входы в здание были забаррикадированы и постоянно охранялись стражей.
Внутри были заготовлены запасы пищи и воды для 3000 человек на  сорок  дней.
Но с Дивилем было всего 1800 человек мужчин и женщин. Разумеется,  в  городе
были и еще лица с непомраченным сознанием, но они не знали о приюте Дивиля и
таились по домам. Многие не решались выходить на улицу, и теперь в некоторых
комнатах находят трупы людей, умерших в одиночестве от голода. Замечательно,
что  среди  запершихся  в  Ратуше  было  очень  мало   случаев   заболевания
"противоречием". Дивиль  умел  поддерживать  дисциплину  в  своей  небольшой
общине. До последнего дня он вел журнал всего происходящего, и этот  журнал,
вместе с телеграммами Дивиля, служит  лучшим  источником  наших  сведений  о
катастрофе. Журнал этот найден в тайном шкафу Ратуши,  где  хранились  особо
ценные документы. Последняя запись относится к 20 июля.  Дивиль  сообщает  в
ней, что обезумевшая толпа начала штурм Ратуши и что он  принужден  отбивать
нападение залпами из револьверов. "На что  я  надеюсь,-  пишет  Дивиль,-  не
знаю. Помощи  раньше  весны  ждать  невозможно.  До  весны  прожить  с  теми
запасами, какие в моем распоряжении, невозможно. Но я до конца  исполню  мой
долг". Это последние слова Дивиля. Благородные слова!
     Надо полагать, что 21 июля толпа взяла Ратушу приступом и что защитники
ее  были  перебиты  или  рассеялись.  Тело   Дивиля   пока   не   разыскано.
Сколько-нибудь достоверных сообщений о том, что происходило в  городе  после
21 июля, у нас нет. По  тем  следам,  какие  находят  теперь  при  расчистке
города, надо  полагать,  что  анархия  достигла  последних  пределов.  Можно
представить себе полутемные улицы, озаренные заревом костров,  сложенных  из
мебели и из книг. Огонь добывали ударами кремня о железо. Около костров дико
веселились толпы сумасшедших  и  пьяных.  Общая  чаша  ходила  кругом.  Пили
мужчины  и  женщины.  Тут  же  совершались  сцены  скотского  сладострастия.
Какие-то темные, атавистические  чувства  оживали  в  душах  этих  городских
обитателей, и, полунагие, немытые, нечесаные, они плясали хороводами  пляски
своих отдаленных пращуров, современников пещерных медведей,  и  пели  те  же
дикие песни, как  орды,  нападавшие  с  каменными  топорами  на  мамонта.  С
песнями, с бессвязными речами, с идиотским хохотом сливались выклики безумия
больных, которые теряли способность выражать в  словах  даже  свои  бредовые
грезы, и стоны умирающих, корчившихся тут же,  среди  разлагающихся  трупов.
Иногда пляски сменялись драками - за бочку вина,  за  красивую  женщину  или
просто без повода, в припадке  сумасшествия,  толкавшего  на  бессмысленные,
противоречивые поступки. Бежать было некуда: везде были те же  сцены  ужаса,
везде были оргии, битвы, зверское веселие и зверская злоба - или  абсолютная
тьма,  которая  казалась  еще  более   страшной,   еще   более   нестерпимой
потрясенному воображению.
     В эти дни Звездный город был громадным  черным  ящиком,  где  несколько
тысяч еще живых, человекоподобных существ были закинуты в смрад сотен  тысяч
гниющих трупов, где среди живых уже не было ни  одного,  кто  сознавал  свое
положение. Это был город безумных, гигантский дом сумасшедших, величайший  и
отвратительнейший Бедлам, какой когда-либо видела земля. И  эти  сумасшедшие
истребляли друг  друга,  убивая  кинжалами,  перегрызая  горло,  умирали  от
безумия, умирали от ужаса, умирали от голода и  от  всех  болезней,  которые
царствовали в зараженном воздухе.
     Само собой  разумеется,  что  правительство  Республики  не  оставалось
равнодушным зрителем жестокого бедствия, постигшего столицу. Но очень  скоро
пришлось  отказаться  от  всякой  надежды  оказать  помощь.  Врачи,   сестры
милосердия, военные части, служащие  всякого  рода  решительно  отказывались
ехать в Звездный город.  После  прекращения  рейсов  электрических  дорог  и
управляемых аэростатов прямая связь с городом утратилась, так как  суровость
местного климата не позволяет иных путей сообщения. К тому же  все  внимание
правительства  скоро  обратилось  на  случаи  заболевания   "противоречием",
которые стали обнаруживаться в других городах Республики. В некоторых из них
болезнь  тоже  грозила  принять   эпидемический   характер,   и   начиналась
общественная паника, напоминавшая события в Звездном городе.  Это  повело  к
эмиграции жителей изо всех населенных пунктов Республики. Работы на всех  за
водах были остановлены, и вся  промышленная  жизнь  страны  замерла.  Однако
благодаря решительным мерам, принятым вовремя,  в  других  городах  эпидемию
удалось остановить, и нигде она не достигла до тех размеров, как в сто лице.
     Известно, с каким тревожным вниманием весь мир  следил  за  несчастиями
молодой Республики. Вначале, когда никто не  ожидал,  до  каких  неимоверных
размеров разрастется бедствие,  господствующим  чувством  было  любопытство.
Выдающиеся газеты всех стран (в том числе и наш "Северо-Европейский Вечерний
Вестник") отправили специальных корреспондентов в Звездный город -  сообщать
о ходе эпидемии. Многие из  этих  храбрых  рыцарей  пера  сделались  жертвой
своего профессионального долга. Когда же стали приходить  вести  угрожающего
характера, правительства различных государств и частные общества  предложили
свои услуги правительству Республики. Одни от правили  свои  войска,  другие
сформировали кадры врачей, третьи несли денежные пожертвования,  но  события
шли с такой стремительностью, что большая часть этих начинаний не могла быть
исполнена. После прекращения железно дорожного сообщения со Звездным городом
единственными сведениями о жизни  в  нем  были  телеграммы  Начальника.  Эти
телеграммы немедленно  рассылались  во  все  концы  земли  и  расходились  в
миллионах экземпляров. После поломки электрических машин телеграф действовал
еще несколько дней, так как на станции были заряженные аккумуляторы.  Точная
причина, почему телеграфное сообщение совершенно  прекратилось,  неизвестна:
может быть, были  испорчены  аппараты.  Последняя  телеграмма  Ораса  Дивиля
помечена 27  июня.  С  этого  дня  в  течение  почти  полутора  месяцев  все
человечество оставалось без вестей из столицы Республики.
     В течение июля было сделано несколько попыток достигнуть  до  Звездного
города по воздуху. В Республику было доставлено несколько новых аэростатов и
летательных машин. Однако долгое время  все  попытки  преследовала  неудача.
Наконец, аэронавту Томасу  Билли  посчастливилось  долететь  до  несчастного
города. Он подобрал на крыше города двух человек, давно лишенных рассудка  и
полумертвых от стужи и голода. Через  вентиляторы  Билли  видел,  что  улицы
погружены в абсолютный мрак, и  слышал  дикие  крики,  показывавшие,  что  в
городе есть еще живые существа. В самый город Билли не решился спуститься. В
конце августа удалось восстановить одну линию электрической железной  дороги
до станции Лиссис, в ста пяти километрах от города. Отряд хорошо вооруженных
людей, снабженных припасами и средствами для оказания первой помощи, вошел в
город через Северо-Западные ворота. Этот отряд, однако,  не  мог  проникнуть
дальше первых кварталов вследствие страшного смрада,  стоявшего  в  воздухе.
Пришлось подвигаться шаг за шагом,  очищая  улицы  от  трупов,  оздоравливая
воздух искусственными средствами.  Все  люди,  которых  встречали  в  городе
живыми, были невменяемы. Они походили на диких животных по своей свирепости,
и их приходилось захватывать силой. Наконец,  к  середине  сентября  удалось
организовать   правильное   сообщение   со   Звездным   городом   и   начать
систематическое восстановление его.
     В  настоящее  время  большая  часть  города  уже  очищена  от   трупов.
Электрическое освещение и отопление восстановлено. Остаются не занятыми лишь
американские кварталы, но полагают, что там нет живых существ. Всего спасено
до  10  000  человек,  но  большая  часть  их  является  людьми   неизлечимо
расстроенными психически. Те, которые более  или  менее  оправляются,  очень
неохотно говорят о пережитом ими в бедственные дни. К тому  же  рассказы  их
полны противоречий и очень часто не подтверждаются документальными  данными.
В различных местах разысканы    газет, выходивших в городе  до  конца  июля.
Последний из найденных до сих пор,  помеченный  22  июля,  содержит  в  себе
сообщение о смерти Ораса Дивиля и  призыв  восстановить  убежище  в  Ратуше.
Правда, найден еще листок, помеченный августом, но  содержание  его  таково,
что необходимо признать его автора (который, вероятно, лично и набирал  свой
бред) решительно невменяемым. В Ратуше открыт дневник Ораса  Дивиля,  дающий
последовательную летопись событий за три недели, от 28 июня по 20  июля.  По
страшным находкам на улицах  и  внутри  домов  можно  составить  себе  яркое
представление о неистовствах, совершавшихся в городе за последние дни. Всюду
страшно  изуродованные  трупы:  люди,  умершие   голодной   смертью,   люди,
задушенные и замученные, люди, убитые безумцами в  припадке  исступления,  и
наконец,- полуобглоданные тела. Трупы находят в самых неожиданных местах:  в
тоннелях метрополитэна,  в  канализационных  трубах,  в  разных  чуланах,  в
котлах: везде потерявшие рассудок  жители  искали  спасения  от  окружающего
ужаса. Внутренности почти  всех  домов  разгромлены,  и  добро,  оказавшееся
ненужным грабителям, запрятано в потайные комнаты и подземные помещения.
     Несомненно, пройдет еще несколько месяцев, прежде  чем  Звездный  город
станет вновь обитаемым. Теперь же он почти пуст.  В  городе,  который  может
вместить до  3  000  000  жителей,  живет  около  30  000  рабочих,  занятых
расчисткой улиц и домов. Впрочем, прибыли и некоторые  из  прежних  жителей,
чтобы  разыскивать  тела  близких  и  собирать   остатки   истребленного   и
расхищенного  имущества.  Приехало  и   несколько   туристов,   привлеченных
исключительным  зрелищем  опустошенного  города.  Два  предпринимателя   уже
открыли  две  гостиницы,  торгующие  довольно  бойко.   В   скором   времени
открывается и небольшой кафешантан, труппа для которого уже собрана.
     "Северо-Европейский Вечерний Вестник", в свою очередь, отправил в город
нового корреспондента, г. Андрю Эвальда, и намерен  в  подробных  сообщениях
знакомить своих читателей со всеми новыми открытиями, которые будут  сделаны
в несчастной столице Республики Южного Креста.

Семейная картина

Warning: include(): http:// wrapper is disabled in the server configuration by allow_url_include=0 in /var/www/admin/www/ref.zeyn.ru/gdz/menu.php on line 50

Warning: include(http://ref.zeyn.ru/size.txt): failed to open stream: no suitable wrapper could be found in /var/www/admin/www/ref.zeyn.ru/gdz/menu.php on line 50

Warning: include(): Failed opening 'http://ref.zeyn.ru/size.txt' for inclusion (include_path='.:/usr/share/php:/usr/share/pear') in /var/www/admin/www/ref.zeyn.ru/gdz/menu.php on line 50

ЛИЦА:

     Антип Антипыч Пузатов, купец, 35 лет.
     Матрена Савишна, жена его, 25 лет.
     Марья Антиповна, сестра Пузатова, девица, 19 лет.
     Степанида Трофимовна, мать Пузатова, 60 лет.
     Парамон Ферапонтыч Ширялов, купец, 60 лет.
     Дарья, горничная Пузатовых.

    Комната в доме Пузатова, меблированная без вкуса; над диваном портреты, на потолке райские птицы, на окнах разноцветное драпри и бутылки с настойкой. У
                 окна, за пяльцами, сидит Марья Антиповна.

     Марья Антиповна (шьет и поет вполголоса).

     Черный цвет, мрачный цвет,
     Ты мне мил завсегда.

                     (Задумывается и оставляет работу.) Вот уж и лето проходит, и сентябрь на дворе, а ты сиди в четырех стенах, как монашенка какая-нибудь, и к окошку не подходи. Куда как антиресно! (Молчание.) Что ж, пожалуй, не пускайте! запирайте на замок! тиранствуйте! А мы с сестрицей отпросимся ко всенощной в монастырь, разоденемся, а сами в парк отличимся либо в Сокольники. Надо как-нибудь на хитрости подыматься. (Работает. Молчание.) Что ж это нынче Василий Гаврилыч ни разу мимо не прошел?.. (Смотрит в окно.) Сестрица! сестрица! офицер идет!.. поскорей, сестрица!.. с белым пером!
     Матрена Савишна (вбегает). Где, Маша, где?
     Марья Антиповна. Вот, посмотрите. (Смотрят обе.) Кланяется. Ах, какой! (Прячутся за окно.)
     Матрена Савишна. Какой хорошенький!
     Марья Антиповна. Сестрица, посидимте здесь: может быть, назад поедет.
     Матрена Савишна. И, что ты, Маша! Приучишь его, он и будет каждый день по пяти раз мимо ездить. После с ним и не развяжешься. Уж я этих военных-то знаю. Вон Анна Марковна приучила гусара: он ездит мимо, а она поглядывает да улыбается. Что ж, сударыня моя: он в сени верхом и въехал.
     Марья Антиповна. Ах, страм какой!
     Матрена Савишна. То-то и есть! Ничего такого не было, а слава-то по всей Москве пошла... (Смотрит в окно.) Ну, Маша, Дарья идет. Что-то она скажет?
     Марья Антиповна. Ах, сестрица, как бы она маменьке не попалась!

                               Вбегает Дарья.

     Дарья. Ну, матушка Матрена Савишна, совсем было попалась! Бегу я, сударыня, на лестницу, а Степанида Трофимовна прямехонько так-таки тут и была. Ну, за шелком, мол, в лавочку бегала. А то ведь она у нас до всего доходит. Вот вчерась приказчик Петруша...
     Марья Антиповна. Да они-то что ж?
     Дарья. Да! кланяться приказали. Вот, сударыня, прихожу я к ним: Иван Петрович на диване лежит, а Василий Гаврилыч на постели... или, бишь, Василий Гаврилыч на Диване. Табаком накурили, сударыня, - не продохнешь просто.
     Матрена Савишна. Да что говорили-то?
     Дарья. А говорили-то, сударыня ты моя, чтобы непременно, говорит, нынче в Останкино приезжали, этак в вечерню, говорит. Да ты, говорит, Дарья, скажи, чтобы беспременно приезжали, хоть и дождик будет, все бы приезжали.
     Марья Антиповна. Что ж, сестрица, поедемте!
     Матрена Савишна. Ну, так ты, Дарья, беги опять да скажи, что, мол, приедут.
     Дарья. Слушаю-с. Больше ничего-с?
     Марья Антиповна. Да скажи, Даша, что принесите, мол, каких-нибудь книжечек почитать; дескать, барышня просит.
     Дарья. Слушаю-с. Больше ничего?.. Ах, сударыня! я было и забыла совсем. Иван-то Петрович приказывал: да скажи, говорит, чтобы мадеры привезли; хорошо, говорит, на вольном воздухе.
     Матрена Савишна. Хорошо, хорошо, привезем!
     Дарья (подходит к Матрене Савишне и говорит вполголоса). Да еще, Матрена Савишна, Василий-то Гаврилыч говорит Ивану Петровичу: конечно, говорит, твое дело другое и, говорит, Матрена Савишна женщина замужняя... ну, и все такое... А Марья-то Антиповна, говорит, девушка... не то чтобы что, либо-_о_што. А это, говорит, полагать надо, баластво одно. И, говорит, того и гляди, что за бородача за какого-нибудь выдадут. А выходит, говорит, хлопотать не из чего. Не то что насчет чего... ну, сами понимаете... А я, говорит, человек бедный... Кабы жениться, я, говорит, непрочь. Да, говорит, не с нашим рылом да в калачный ряд. Это Василий-то Гаврилыч Ивану Петровичу говорит. Твое, говорит, дело другое. Матрена Савишна женщина замужняя... с чиновником все может случиться... зима, говорит... ну, и шуба енотовая. Как ни на есть...
     Матрена Савишна. Ах ты, дура! а ты бы сказала, что, мол...
     Дарья (прислушиваясь). Никак, матушка, сам приехал... (Подходит к окну.) Так и есть. На крыльцо лезет.
     Матрена Савишна. Ну, так ты ужо сбегай, когда будем чай пить.
     Дарья. Слушаю-с.

            Голос из передней: "Жена! а, жена! Матрена Савишна!"
                           Входит Антип Антипыч.

     Матрена Савишна. Что там?
     Антип Антипыч. Здраствуй!.. А ты думала, бог знает что! (Целуются.) Поцелуй еще... (Заигрывает.)
     Матрена Савишна (жмется). Полно дурачиться-то, Антип Антипыч! перестань! Э! как тебе не стыдно!
     Антип Антипыч. Да поцелуй!
     Матрена Савишна. Ах, отстань ради бога!
     Антип Антипыч. Уважь! (Целуются.) Ай да жена! Вот люблю! Ай да Матрена Савишна! (Садится на диван.) А знаешь ли что, Матрена Савишна?
     Матрена Савишна. Что еще?
     Антип Антипыч. Хорошо бы теперь чайку вы-пить-с. (Смотрит в потолок и отдувается.)
     Матрена Савишна. Дарья!

                               Входит Дарья.

    Давай самовар, да спроси ключи у Степаниды Трофимовны.

    Дарья уходит. Молчание. Марья Антиповва сидит за пяльцами; Матрена Савишна
       подле нее. Антип Антипыч смотрит по углам и изредка вздыхает.

     Антип Антипыч (грозно). Жена! поди сюда!
     Матрена Савишна. Что еще?
     Антип Антипыч. Поди сюда, говорят тебе! (Ударяет по сголу кулаком.)
     Матрена Савишна. Да что ты, очумел, что ли?
     Антип Антипыч. Что я с тобой исделаю! (Стучит по столу.)
     Матрена Савишна. Да что с тобой? (Робко.) Антип Антипыч!
     Антип Антипыч. А! испугалась! (Смеется.) Нет, Матрена Савишна, это я так - шутки шучу. (Вздыхает.) Что же чайку-то-с?
     Матрена Савишна. Сейчас! Ах, батюшки, авось, не умрешь!
     Антип Антипыч. Да что ж так-то сидеть! скука возьмет.
     Входит Степанида Трофимовна. Дарья несет самовар.
     Степанида Трофимовна. Вот пострел! Прости господи! Эка угорелая девка! Ну, что ты бежишь-то сломя голову! Ведь над нами не каплет. Да уж и ты-то, отец мой, никак с ума спятил: который ты раз чай-то пить принимаешься! Дома два раза пил да, чай, в городе-то нахлебался! (Наливает чай.)
     Антип Антипыч. Что ж! Ничего! Что за важность! Не хмельное! Пили-с. Вот с Брюховым ходили, ходил с Саввой Саввичем. Что ж! Отчего с хорошим человеком чайку не попить? А я нынче, матушка, Брюхова-то рублев на тысячу оплел. (Берет чашку.)
     Степанида Трофимовна. Уж где тебе, дитятко! Самого-то, чай, кругом обманывают. За приказчиками ты не смотришь, торговлей не занимаешься. Уж какая это, Антипушка, торговля! С утра до вечера в трактире сидите, брюхо наливаете. Ох! никакого-то, как посмотрю я, у вас порядку нету. Уж вы и меня-то с пути сбили. Поутру самовар со стола не сходит до одиннадцати часов: сначала молодцов {Молодцов - приказчиков. (Прим. автора.)} напоишь, в город {Город - Гостиный двор. (Прим. автора.)} отпустишь; потом ты, родимый, подымаешься: тебя-то скоро ли ублаготворишь; потом барыня-то твоя. Не то что к обедне сходить, вы и лба-то перекрестить не дадите, прости господи! Как бы жил ты, Антипушка, по старине-то, как порядочные люди-то живут: встал бы ты в четыре часа, за порядком бы посмотрел, на дворе поглядел бы, и все такое, и все как следственно, к обедне бы сходил, голубчик, да и хозяюшку-то свою поднял бы: "вставай, мол, полно нежиться-то! пора за хозяйство приниматься". Да-таки и хорошенько бы. Что смотришь-то на меня? правду говорю, Матрена Савишна, правду.
     Матрена Савишна. Уж вы теперь начнете!
     Степанида Трофимовна. Ах, мать моя; да ведь мной только дом-то и держится. Уж не тебе ли хозяйкой быть, сударыня! Нет, погоди, матушка, молода еще, мелко плаваешь! Ну, сама ты посуди: встаешь ты - стыдно сказать, а грех утаить - в одиннадцатом часу; а я-то тебя за самоваром изволь дожидаться... а я, сударыня, постарше тебя - так-то-с. Больно барственно, Матрена Савишна, больно барственно! Уж как ни финти, а барыней не бывать, голубушка ты моя - все-таки купчиха. Это, сударь ты мой, разрядится, мантилий да билиндрясы разные навешает на себя, растопырится, прости господи, распустит хвост-то, как павлин... фу ты, прочь поди... так и шумит! А уж ты, Матрена Савишна, как ни крахмалься, а все-таки не барыня... тех же щей, да пожиже влей!
     Матрена Савишна. Что ж, не в платочке же мне ходить, и то сказать!
     Степанида Трофимовна. А ты, сударыня, своим званием не гнушайся.
     Антип Антипыч. Отчего ж не нарядиться, коли есть во что? Ничего. Можно. Что за важность? Да она у меня как разрядится-то, так лучше всякой барыни, вальяжнее, ей-богу! Ведь те всё мелочь; с позволения сказать, взглянуть не на что нашему брату. А она-то у меня таки тово... То есть я... насчет телесного сложения. Ну, и все такое!
     Матрена Савишна. Уж ты, Антип Антипыч, заврался, кажется.
     Марья Антиповна. Как вам, братец, не стыдно? всегда конфузите.
     Антип Антипыч. Что ж такое? Нешто я что дурное сказал? Что за важность! Иногда и не то скажешь, да с рук сходит. Я как-то вот при генерале такое словечко ухнул, что самому страшно стало: да что ж делать-то! не схватишь, да опять не спрячешь. А это я супротив той точки речь веду, что понаряднее все-таки лучше; то есть хоть и не барыня, а все-таки... то есть, на линии... Что за важность!
     Степанида Трофимовна. Знаю, голубчик, знаю. Да вот как с тобой вместе-то выедет она куда-нибудь, разоденется-то, знаешь ли, да перо-то на сажень распустит, то-то, чай, она, бедная, думает: "эко, дескать, горе мое: муж-то у меня пузастый да бородастый какой, а не фертик, дескать, какой-нибудь раздушенный да распомаженный!"
     Антип Антипыч. Чтоб она меня, молодца такого, да променяла на кого-нибудь, красавца-то этакого! (Разглаживает усы.) Ну-ка, Матрена Савишна, поцелуйте-с!

             Матрена Савишна целует его с притворною нежностью.

     Степанида Трофимовна. Эх, дитятко, враг-то силен! Мы с покойником жили не вам чета: гораздо-таки полюбовнее, да все-таки он меня в страхе держал, царство ему небесное! Как ни любил, как ни голубил, а в спальне, на гвоздике, плетка висела про всякий случай.
     Матрена Савишна. Уж вы меня всегда с мужем расстраиваете: что я вам за злодейка такая!
     Степанида Трофимовна. А ты, матушка, молчи лучше!
     Матрена Савишна. Как же! стану я молчать! дожидайтесь!.. Я, слава богу, купчиха первой гильдии: никому не уступлю!
     Степанида Трофимовна. Великая важность! купчиха ты! Видали и почище вас. Я и сама от семи собак отгрызусь...
     Матрена Савишна. А все-таки молчать не заставите! Не родился тот человек на свет, чтобы меня молчать заставил.
     Степанида Трофимовна. А ты думаешь, мне очень нужно! А бог с вами; живите, как знаете: свой разум есть. А уж к слову придется, так не утерплю: такой характер. Не переделаться мне для тебя...

                       Молчание. Все сидят надувшись.

    Да вы у меня и Машутку-то вот избаловали совсем.
     Антип Антипыч. А что, Маша, хочешь, я тебе жениха найду?
     Степанида Трофимовна. Давно бы тебе пора хватиться-то: ты, кажется, и забыл, что у тебя сестра девка на возрасте.
     Марья Антиповна. Что вы, маменька! всё "на возрасте да на возрасте!" Мне ведь не бог знает сколько.
     Степанида Трофимовна. Полно модничать-то, сударыня! Я по четырнадцатому году замуж шла; а тебе ведь - стыдно при людях сказать - двадцать лет.
     Антип Антипыч. Хочешь, Маша, Косолапова посватаю?
     Марья Антиповна. Ах, братец, да от него и в мясоед всегда луком пахнет, а в пост-то так просто ужасть.
     Антип Антипыч. Ну, Перепяткина: чем не жених? (Смеется.)
     Марья Антиповна. Да вы, братец, это нарочно мне все уродов навязываете.
     Антип Антипыч. Что ж. Ничего. Хорошие женихи, Маша, хорошие! (Смеется.) Важные женихи!
     Марья Антиповна. Да вы это все насмех! (Чуть не плачет.)
     Степанида Трофимовна. Да ты полно зубы-то скалить! Я дело говорю, Антип Антипыч! Что балясничать-то! А ты, сударыня, не бойся; женихи найдутся, любова выбирай: ты у нас ведь не голь саратовская, невеста с приданым. Только за благородного не отдам... ты и не думай, и не воображай себе.
     Антип Антипыч. Уж будто, матушка, промежду благородных-то и путных нет совсем. Нет, что ж, бывают. (Смеется.)
     Степанида Трофимовна. Как, батюшка, не быть: во всяком сословии есть. Да уж всякому свое. Отцы-то наши не хуже нас были, да в дворяне не лезли.
     Антип Антипыч. Что же, отчего за благородного не отдать? Ничего. Можно. Что за важность!
     Степанида Трофимовна. Эх, голубчик! хороший-то, который постепеннее, не возьмет: тому надо маломало сотню тысяч, а то две, либо три; ну, а другие, так хоть бы их и не было совсем. Только что чванится собой да благородством своим похваляется: "я-де благородный, а вы мужики"; а сам-то ведь голь какая-нибудь, так, выжига, прости господи! Знаю я их. Вот Лопатиха за благородного отдала, не спросись добрых-то людей. А я еще тогда самой-то говорила: "Эх, Максимовна, не садись, мол, не в свои сани: вспомянешь ты меня, да поздно будет". Так что ж? - "Я, говорит, детищу своему не враг; хочу, говорит, как всё к лучшему; все-таки, говорит, благородный, а не купец; может и дослужиться, и в чины произойти". Да вот теперь, хвать-похвать, ан дыра в горсти. И близко локоть-то, да не укусишь. Деньжонки-то, что дали, которые пропил, которые в картишки проиграл, сердешный! (издыхает.) Я и на свадьбе-то была: банкет такой сделали, упаси господи! Покажите, говорю, жениха-то. Что ж, сударь ты мой, вот как теперь гляжу: маленький да гнусненький такой, да фрачишко-то на нем этот натянут короткохвостый, весь как облизанный. Да вертится, прости господи, как бес какой, на месте не посидит. И на жениха-то не похож; чужой человек и не узнает, ей-богу, не узнает. Только фалдочки трясутся. Тут же я и подумала: знать, мол, вы, сердешные, хуже-то не нашли!

                                Смеются все.

    Да нечего и говорить: всякий знает. Ну, положим так: не все же пьяницы, попадается и трезвый человек... так он тебя табачищем одним из дома выкурит, либо - грешное дело - по постам скоромное лопает. (Плюет.) Фу ты, мерзость какая, прости господи!.. Так кто их знает, может, они по службе-то своей, у должности, и хорошие люди, дельные, да нам-то, сударь ты мой, дело неподходящее. То ли дело, Маша, купец-то хороший!
     Антип Антипыч. Знаешь ли, Маша, гладкий да румяный вот как я. Уж и любить-то есть кого, не то что стракулист чахлый. Так ли, Маша, а?
     Марья Антиповна. Да что вы, да я не знаю... (Потупляет глаза.)
     Антип Антипыч. Пора не знать! Ну, вот Матрена Савишна знает... Правду я говорю, Матрена Савишна, ведь купец лучше, а?
     Матрена Савишна. Уж ты наладишь одно и то же!
     Степанида Трофимовна. Что ж, Маша, известное дело: уж и приласкать есть кого.
     Марья Антиповна. Ах, маменька! Да что вы, ей-богу! Я уйду. Пойдемте, сестрица. (Убегает, за ней Матрена Савишна.)
     Антип Антипыч. Так-с. Да уж ведь не отбегаешься.
     Степанида Трофимовна. Стыдно стало, Антипушка: дело девичье.
     Антип Антипыч. Что ж! и за купца можно. Отчего не отдать? Дело хорошее!
     Степанида Трофимовна (подвигается и говорит вполголоса). А вот. Антипушка, мне кума Терентьевна сказывала, Парамон Ферапонтыч жениться задумал, невесту ищет. Вот упускать-то, Антипушка, не надо. Что ж, признаться сказать, он хоть и старенек, и вдовый, да денег-то, Антипушка, больно много - куры не клюют. Ну, да и человек-то степенный, набожный, примерный купец, в уважении.
     Антип Антипыч. Только, матушка, уж больно плут.
     Степанида Трофимовна. Ах, батюшки мои! Да чем же он плут, скажи, пожалуйста? Каждый праздник он в церковь ходит, да придет-то раньше всех; посты держит; великим постом и чаю не пьет с сахаром - все с медом либо с изюмом. Так-то, голубчик! Не то, что ты. А если и обманет кого, так что за беда! не он первый, не он последний; человек коммерческий. Тем, Антипушка, и торговля-то держится. Не помимо пословица-то говорится: "не обмануть - не продать".
     Антип Антипыч. Что говорить! Отчего не надуть приятеля, коли рука подойдет. Ничего. Можно. Да уж, матушка, ведь иногда и совесть зазрит. (Чешет затылок.) Право слово! И смертный час вспомнишь. (Молчание.) Я и сам, коли где трафится, так не хуже его мину-то подведу. Да ведь я и скажу потом: вот, мол, я тебя так и так, помазал маненько. Вот в прошлом году Савву Саввича при расчете рубликов на пятьсот поддел. Да ведь я после сказал ему: вот, мол, Савва Саввич, промигал ты полтысячки, да уж теперь, брат, поздно, говорю, а ты, мол, не зевай. Посердился немножко, да и опять приятели. Что за важность!.. Да недавно немца Карла Иваныча рубликов на триста погрел. Вот смеху было! Матрена Савишна тряпья разного у него из магазину забирала, а он мне счетец и выписал тысячи в две.
     Степанида Трофимовна. Что ты говоришь! какова!
     Антип Антипыч. Что ж! Ничего. Пусть щеголяет! А вот я думаю: неужли, мол, немцу все деньги отдать. Как же, мол, не так! нет-с, жирно будет. Вот и не додал ему рублей триста с небольшим. Остальные, говорю, мусье, после. Хорошо, говорит, хорошо, как путный. Да потом, сударыня ты моя, и начал он приставать. Как встретится, так только и слов у него: а что ж деньги? Надоел до смерти. Как-то под сердитую руку подвернулся этот немец. Что ж, говорит, деньги? Какие, говорю, деньги? я тебе, брат, отдал давно, и отстань ты от меня, христа-ради. Вот и взбеленился мой немец. Это, говорит, купцу нехорошо; это, говорит, фальшь; у меня, говорит, в книге записано. А я говорю: да ты чорт знает что там в книге-то напишешь - тебе все и плати! Так, говорит, русский купец делает, немец никогда; я, говорит, в суд пойду. Вот и толкуй с ним, словно больной с подлекарем! (Смеются.) Поди, я говорю, - немного возьмешь! Потащил в суд. Что ж, матушка! ведь отперся, право, отперся. Говорю: знать не знаю, я ему заплатил. Что ж такое, что за важность!.. Уж что с этим немцем смеху было - беда! Так и таращится: это, говорит, бесчестно! А я ему после-то и говорю: я бы тебе и отдал, Карл Иваныч, да деньги, говорю, брат, нужны. Наши-то рядские животики надорвали со смеху. (Смеются.) А то все ему и отдать? да за что это? Нет, уж опосля честь будет. Они там ломят цену, какую хотят, а им сдуру-то и верят. И в другой раз то же сделаю, коли векселя не возьмет. Так я, матушка, вот как. А Ширялов-то - да это словно жид какой: отца родного обманет. Право! Так вот в глаза и смотрит всякому. А ведь святошей прикидывается.

                              Ширялов входит.

    А! Парамон Ферапонтыч! здравствуйте, почтеннейший!
     Ширялов. Здравствуйте, любезные! (Кланяется.) Антип Антипыч! Здравствуй, голубчик! (Целуются.) Матушка Степанида Трофимовна, здравствуйте. (Целуются.)
     Антип Антипыч. Садись, Парамон Ферапонтыч!
     Степанида Трофимовна. Садитесь, батюшка!
     Ширялов (садится). Как, матушка Степанида Трофимовна, поживаете?
     Степанида Трофимовна. Плохо, батюшка! старость приходит. Вас как бог милует?
     Ширялов. Что, матушка Степанида Трофимовна! На прошлой неделе притча сделалась: так схватило, что боже упаси. Испугался шибко, больно перепугался. Этак, сударыня ты моя, лом в костях сделался; вот так тебе каждую косточку больно, каждый суставчик; коробит, сударыня ты моя, да и на поди. За грехи, матушка, господь человека наказывает, испытание посылает. А пуще, мать ты моя, поясницу схватило.
     Степанида Трофимовна. Дело не молодое, батюшка!
     Ширялов. Я туда-сюда, так-сяк - нет, сударыня ты моя: отпустит этак немножко, да опять схватит. Даже под сердце подкатило.
     Степанида Трофимовна. А, батюшки!
     Антип Антипыч. Да ты, Парамон Ферапонтыч, не хватил ли где этак через силу с приятелями?
     Ширялов. Нет, отец ты мой, больше месяца ничего не пил, в рот не брал, Степавида Трофимовна! То есть не то чтобы я бросил совсем; а так, погожу, мол, маненько. А зароку не давал. Нельзя, матушка: человек слаб есть, сказано.
     Степанида Трофимовна. Что говорить, батюшка!
     Ширялов. А я так, любезные, думаю: простудился, мол, я; как-нибудь на улицу, что ли, раздевшись вышел либо в саду гуляешь в рубашке вечером.
     Степанида Трофимовна. Долго ли до греха, батюшка, долго ли! Чайку не хотите ли, Парамон Ферапонтыч?
     Ширялов. Покорно благодарствуйте. (Кланяется.) Сейчас пил, матушка, сейчас пил.
     Степанида Трофимовна. Э, батюшка, выкушайте, что за счеты!
     Антип Антипыч. С нами-то за компанию.
     Ширялов. Плошечку пропустить можно-с.

   Степанида Трофимовна наливает. Ширялов берет чашку, пьет и продолжает.

    Что ж, сударыня ты моя, какое я средствие избрал. Что, думаю себе, микстуры эти! просто дрянь, даром деньги берут. Да и никогда я, матушка, этими микстурами не лечился; этого греха на душу не брал. Дай-ка, думаю, я в баню схожу. Вот и пошел, сударь ты мой, да винца послал купить полштофчика, да, мать ты моя, знаешь ли, красного перцу стручкового два стручка. Вот добрым порядком составили эту специю. Половину-то выпили, а то велел себя вытереть. Да приехавши-то домой, пунштику выпил. Ночью-то, сударыня ты моя, меня в пот и ударило. Так потом и прошло.
     Степанида Трофимовна. Что ж, батюшка, бывает. Вот у меня Антипушка все пунштом лечится.
     Антип Антипыч. Это, брат, ото всякой болезни прибежище - запомни ты мое слово.
                           Ширялов ставит чашку.
     Степанида Трофимовна. Выкушайте еще чашечку!
     Ширялов. Нет, увольте. (Кланяется.) Много доволен, Степаиида Трофимовна, много доволен.
     Степанида Трофимовна. Э, батюшка, без церемонии... (Наливает.) Как делишки?
     Ширялов (берет чашку). Слава богу, Степанида Трофимовна, помаленьку. Одно у меня горе: Сенька совсем от рук отбился. Что ты будешь делать? Ума не приложу. То есть истинное наказание божеское.
     Антип Антипыч. Что, закутил?
     Ширялов. Нет, хуже, Антип Антипыч, хуже. Как бы вапивал, так бы еще не велика беда, сударь ты мой: много ли он пропьет? А то мотает не в свою голову. Вот, матушка Степанида Трофимовна, детки-то нынче!
     Степа вида Трофимовна. А сам ты, Парамон ферапонтыч, виноват; избаловали вы мальчишку так ни за копейку. Вы бы ему с малолетствия воли-то не давали, а уж теперь поздно. Пусть бы с молодцами в город бегал, приглядывался да руку бы набивал, так бы лучше было.
     Ширялов. Ах, матушка Степанида Трофимовна! Ведь он у меня один. И то подумаешь: надо малого в люди вывести. Нынче, матушка, не то время, как мы бывало: играешь до осьмнадцати лет в бабки, а там тебя женят, да и торгуй. Нынче неученого-то дураком зовут. Ишь ты, все умны стали. Да и то, Степанида Трофимовна, ведь у нас состояньице порядочное, бог благословил. Что хорошего станут говорить, что от этакого, мол, капитала одного сына воспитать не мог? Да и хуже-то других быть не хочется. Послышишь: тот сына в пиньсион отдал, другой отдал, тот в Коммерческую акедемию. Вот и свезли Сеньку в пиньсион. За год вперед деньги отдал. А он месяца через три, сударыня ты моя, убег аттедава. Стали дома учить, учителя нанял дешевенького. Учитель какой-то оглашенный попался, вовсе не путный, сударыня ты моя! Сенька-то выпросит у матери деньжонок, да с учителем-то либо в трактир, либо к цыганкам в Марьину рощу и закатятся... Прогнал учителя, прогнал, да вот теперь и маюсь с Сенькой-то. То есть господи! господи! что это нынче за люди стали, так, какие-то развращенные!
     Антип Антипыч. Выучил на свою голову. (Смеется.)
     Ширялов. Да что! поминутно плачу за него, поминутно: тому сотню, тому две; портному тысячу рублей недавно заплатил. Легко ли дело! да я в десять лет на тысячу-то рублей не изношу! А у него фрак - не фрак, жилет - не жилет. То есть истинно по грехам бог наказывает! (Почти шопотом.) Однех перчаток прошлую зиму на триста рублей забрал - ей-богу, на триста!
     Степанида Трофимовна. А! батюшки!
     Антип Антипыч. Вот голова-то!
     Ширялов. Да ведь вот что: везде ему верят, - знают, что заплачу, В трактире в каком-то тысячи четыре должен. Тут никакого капитала нехватит... (Пьет чай молча.) Что, Антип Антипыч, сказывал я тебе или нет?
     Антип Антипыч. Про что?
     Ширялов. Про армянина.
     Антип Антипыч. Нет; а что?
     Ширя лов. Комедия, сударь ты мой! (Смеется, no-двигается и говорит шопотом.) Вот наехал, государь ты мой, в прошлом году этот армянин. Продал шелк; завертелся туды-сюды, вот не плоше Сеньки моего. Стали в городе поговаривать, что, мол, тово. А у меня, сударь ты мой, векселей его тысяч на пятнадцать. Вижу, дело плохо. Уж в городе, брат, не сбудешь: нет, сметили. Вот приезжает наш фабрикант. У него фабрика-то на городу где-то {На городу - значит где-нибудь в уездном городе (Прим. автора).}. Я поскорее к нему, пока не прослышал. Что ж, сударь ты мой! все и спустил без обороту.
     Антип Антипыч. Ну, что ж? как же?
     Ширялов. Да двадцать пять копеек! (Смеется.)
     Антип Антипыч. Что ты! Вот важно! (Смеется.)
     Ширялов. А вот Сенька не таков... нет, сударь ты мой, не таков, не таков... Уж истинно бог в наказание послал. Компанию водит бог знает с кем, так, с людьми, не стоящими внимания (ставит чашку на стол), внимания не стоящими...
     Степанида Трофимовна. Выкушайте еще.
     Ширялов. Нет, матушка, не могу; увольте, Степанида Трофимовна!
     Степанида Трофимовна. Без церемонии.
     Ширялов. Нет, матушка, не могу, право, не могу. (Кланяется.)
     Степанида Трофимовна. Ну, как хотите. А можно бы еще.
     Ширялов. Право, не могу. (Встает и кланяется.)
     Степанида Трофимовна. Дарья! убирай чай.
                        Входит Дарья и убирает чай. Прощайте, батюшка, Парамон Ферапонтыч!
     Ширялов. Прощайте, матушка. (Целуются.)
     Степанида Трофимовна. Заходите почаще, не забывайте.
     Ширялов. Ваши гости, матушка Степанида Трофимовна, ваши гости.
     Антип Антипыч. Да вы, маменька, велели бы нам водочки, што ли, да закусочки, ну да там мадерцы, што ли. Что ж, брат, выпьем. Что за важность!
                        Степанида Трофимовна уходит.
     Ширялов. Ох, не лишнее ли это будет, Антип Антипыч? не лишнее ли?
     Антип Антипыч. Что за лишнее! Ничего. Что за важность!
     Ширялов. Так вот, сударь ты мои, дома не живет, в городе не бывает. Что ему город! Он, сударь, и знать не хочет, каково отцу деньги-то достаются. Пора бы на старости мне и покой знать; а расположиться, сударь ты мой, не на кого. Вот недавно сам в лавку сел, а уж лет пятнадцать не сидел. Дай-ка, думаю, покажу разиням-то своим, как торговать-то следует. Что ж, сударь ты мой... (Подвигается.)
                               Приносят вина.
     Антип Антипыч. Ну-ка, выпьем, брат! (Пьют.)
     Ширялов. Завалялась у нас штука материи. Еще в третьем году цена-то ей была два рубля сорок за аршин. А в нынешнем-то поставили восемь гривен. Вот, сударь ты мой, сижу я в лавке. Идут две барыни. Нет ли у вас, говорят, материи нам на блузы, дома ходить? Как, мол, не быть, сударыня. Достань-ка, говорю, Митя, модную-то. Вот, говорю, хорошая материя. А как, говорит, цена? Говорю, два с полтиной себе, а барыша, что пожалуете. А вы, говорит, возьмите рубль восемь гривен. Слышишь, Антип Антипыч, рубль восемь гривен? Помилуйте, говорю, да таких и цен нет. Стали торговаться: два рубля дают. Слышишь, Антип Антипыч, два рубля! (Смеется.) Да вам, говорю, много ли нужно? Да, говорит, аршин двадцать пять. Нет, говорю, сударыня, несходно. Извольте всю штуку брать, так уж так и быть, по два рублика, говорю, возьму. А я, сударь ты мой Антип Антипыч, боюсь шевелить-то ее (смеется), шевелить-то боюсь. Кто ее знает, что там в середке-то! может быть, сгнила давно. Что ж, мои барыни потолковали, да и взяли всю штуку. Молодцы-то мои так и ахнули. (Смеется.)
     Антип Антипыч. Молодец, Парамон Ферапонтыч! Вот молодец! Ну-ка, брат, выпьем. (Пьют.)
     Ширялов. А вот Сенька-то не таков, не таков, сударь ты мой (вздыхает), вовсе не таков. Это повадился в театр, то есть каждый день, сударь ты мой! Всех-то он там знает, со всеми знаком, всякая сволочь к нему таскается. Да что! Прихожу я как-то к Остолопову. Отдай, говорит, деньги. Какие, мол, деньги? А за шаль, говорит. За какую шаль? Да, говорит, намедни твой сын взял. Я думаю себе, на что ему шаль, ума не приложу. Уж известно, от него не добьешься; стал сторонкой расспрашивать. Что ж, сударь ты мой! какая-то там ахтриса у него.
     Антип Антипыч. Что ты!
     Ширялов. Вот поди с ним! Уж это, примерно, последний конец, Антип Антипыч! Не зови своим.
     Антип Антипыч. Это, Парамон Ферапонтыч, значит, пора женить; вот что, брат! малого-то женить пора.
     Ширялов. Нет, Антип Антипыч, погоди. Ты вот что скажи: ведь уж это, брат, последний конец. Ведь это, словно как решето. Вот теперь шаль, а там скажет - салоп соболий, а там квартиру, мебель всякую, а там лошадей пару, то, другое. Яма бездонная!
     Антип Антипыч. Уж известное дело.
     Ширялов. А уж человек-то, Антип Антипыч, кругом них как слепой сделается. Этот народ, Антип Антипыч, соблаз просто.
     Антип Антипыч. Что говорить! сам не свой человек сделается. Одно, брат, средство: женить поскорей.
     Ширялов. Легко сказать, Антип Антипыч, женить; да как ты его женишь-то?
     Антип Антипыч. Как женить! Уж известно, не связать же. А вот невесту подыскать с капитальцем, знаешь ли, так, небось, не откажется. Отчего не жениться? Всякому лестно. Что за важность!
     Ширялов. Да какая за него пойдет! какая сумасшедшая пойдет за него, за такого беспутного!
     Антип Антипыч. А что ты думаешь, побрезгают? Нет, ничего, право слово, ничего. Да у нас, брат, холостые-то сплошь да рядом такие. Помнишь, каков я-то был холостой: и пьяница-то, и гуляка-то, и на всякие художества; батюшка-покойник так и рукой махнул. Да ведь мы театров-то, друг, не знали: у нас закатился в Марьину либо к цыганам в Грузины, да и пьянствуешь недели две беспросыпу. Меня в Преображенском фабричные за девку было до смерти убили. Вся Москва знала. Да вот отдали же за меня Матрену-то Савишну. Нет, это, брат, ничего, нужды нет.
     Ширялов. Да, отец родной, что ты говоришь: женить, да невесту с капиталом. Да, голубчик ты мой, он теперь без денег-то вертится как угорелый; а попадись ему деньги-то, так он такой кранболь сделает - только пшик, да и все тут, как порох.
     Антип Антипыч. В оборот пустит! (Смеется.)
     Ширялов. Нет, а уж я думаю, сударь ты мой, его в газете опубликовать. Вот, дескать, сыну моему от меня никакого доверия нет, долгов за него не плачу и впредь не намерен. Да и подпишу: мануфактур-советник и временно московский 1-й гильдии купец Парамон Ферапонтов сын Ширялов.
     Антип Антипыч. Что ж. Ничего. Можно.
     Ширялов. Да уж чтоб ему, беспутному, и после-то меня не доставалось, сам я, Антип Антипыч, жениться задумал.
     Антип Антипыч. Что ж! Ничего! дело хорошее! Отчего ж не жениться.
     Ширялов. Ведь, может быть, за наши молитвы, Антип Антипыч, бог и потомка даст - утешение на старости. Вот тому все и оставлю. А уж этот мне словно как и не родной, сударь ты мой, и сердце к нему не лежит. Что ж, думаю, оставь ему, пожалуй, да что проку? развезет денежки-то твои кровные по портным да по ахтрисам. Сам посуди!
     Антип Антипыч. Что ж, женись, Парамон Ферапонтыч! что за важность! ничего. А на примете есть?
     Ширялов. То-то и горе, что нет, Антип Антипыч!
     Антип Антипыч. Хочешь, посватаю? Ну-ка выпьем сперва. (Пьют.)
     Ширялов. Да ты вправду?
     Антип Антипыч. Вправду. Что ж, отчего не посватать?
     Ширялов. Обманешь! (Смотрит Пузатову в глаза.)
     Антип Антипыч. Вот! из чего мне обманывать? У меня, брат, не далеко ходить: сестра невеста.
     Ширялов. Ой ли! Что ты говоришь?
     Антип Антипыч. А ты не знал? Скажи, пожалуйста, какой ты простой!
     Ширялов. Ах, голубчик, как не знать! (Потупляет глаза.) Да ведь она, чай, не пойдет за меня.
     Антип Антипыч. Вот! отчего не пойти? Ничего, пойдет.
     Ширялов (потупляет глаза еще больше). Скажет, стар.
     Антип Антипыч. Стар? что за важность! ничего! Нет, ничего, пойдет. Да и матушка тебя любит. Что ж, известное дело, человек хороший, степенный: отчего не пойти?.. во хмелю смирный. Ведь ты смирный во хмелю? не дерешься?
     Ширялов. Вовсе смирный, Антип Антипыч, как дитя малое. Как пьян, так сейчас в сон, знаешь ли, ударит, а не то чтобы буйство какое.
     Антип Антипыч. Ведь с женой-покойницей не дрался?
     Ширялов. Видит бог, никогда.
     Антип Антипыч. Что ж, отчего за хорошего человека не пойти? Ничего, пойдет. Присылай сваху... Ну-ка, выпьем на радости. (Пьют.)
     Ширялов. Да ты просто благодетель мой, Антип Антипыч! А знаешь ли что? вот мы, брат, здесь пить-то начали, так пойдем ко мне допивать. У меня, брат, просторнее, баб-то нет, да фабричных песенку спеть заставим.
     Антип Антипыч. Ходит! Ну, ступай, распоряжайся; а я только шапку возьму. (Ширялов уходит.)
     Антип Антипыч. (Один. Мигает глазом.) Экий вор мужик-то! Тонкая бестия. Ведь каким Лазарем прикинется! Вишь ты, Сенька виноват. А уж что, брат, толковать: просто на старости блажь пришла. Что ж, мы с нашим удовольствием! Ничего, можно-с! Только, Парамон Ферапонтыч, насчет приданого-то, кто кого обманет - дело темное-с! Мы тоже с матушкой-то на свою руку охулки не положим... (Уходит.)
     Матрена Савишна (входит разряженная; за ней Дарья). Что, ушел Антип Антипыч?
     Дарья. Ушел-с.
     Матрена Савишна. Ну, загулял теперь! Экое наказание! теперь пропадет дня на три.
     Марья Антиповна (входит разодетая). Ну, сестрица, поедемте. Знаете ли, куда я отпросилась?
     Матрена Савишна. Куда?
     Марья Антиповна. В Симонов к вечерне!
                             Хохочут и уходят.
                                Комментарии
     Составитель тома Г. И. Владыкин.
     Подготовка текста пьес и комментарии к ним: С. Ф. Елеонского ("Не в свои сани не садись", "Бедность не порок", "Не так живи как хочется"); А. И. Ревякина ("Семейная картина", "Свои люди - сочтемся", "Утро молодого человека", "Неожиданный случай", "Бедная невеста").
                             "СЕМЕЙНАЯ КАРТИНА"
     Печатается по первому прижизненному собранию сочинений Островского (Сочинения А. Островского, том первый, С. Петербург, 1859, изд. Г. А. Кушелева-Безбородко).
     В "Литературном объяснении", появившемся в газете "Московские ведомости" за 1856 год, Љ 80, Островский сообщал, что им к осени 1846 года "написано было много сцен из купеческого быта".
     Из этих сцен сохранилось начало пьесы "Исковое прошение", которая была задумана Островским как комедия в нескольких актах. Пьеса "Исковое прошение" (рукопись хранится в Государственной библиотеке им. В. И. Ленина) осталась незавершенной. Вместо многоактной комедии Островский решил, воспользовавшись уже сделанным, написать одноактную "Картину семейного счастья".
     Островский начал переделку комедии 26 января, а закончил ее 14 февраля 1847 года (рукопись пьесы хранится в Институте литературы Академии наук СССР).
     Это была первая законченная пьеса молодого драматурга. В тот же день, по совету своих друзей, он прочел ее в присутствия ряда литераторов, в публичном собрании (у проф. Шевырева). Пьеса произвела на слушателей большое впечатление.
     Вспоминая об этом чтении, Островский писал: "Самый памятный для меня день в моей жизни 14-е февраля 1847 года. С этого дня я стал считать себя русским писателем, и уже без сомнений и колебаний поверил в свое призвание" {Знакомые, Альбом М. И. Семевского, СПБ., 1888, стр. 165.}.
     "Картина семейного счастья" впервые напечатана 14 и 15 марта 1847 года в газете "Московский городской листок".
     По напечатании пьеса была послана Островским в драматическую цензуру, которой ведало Третье отделение царской канцелярии.
     Цензор М. Гедеонов дал отрицательный отзыв о пьесе: "Судя по этим сценам, - отмечал он, - московские купцы обманывают и пьют, а купчихи тайком гуляют от мужей". На основании этого отзыва пьеса 28 августа 1847 года была запрещена к постановке.
     В 1854 году артист Александрийского театра Ф. А. Бурдин взялся хлопотать о разрешении на постановку "Картины" Островского и вновь представил ее в драматическую цензуру.
     "Пьеса нравоучительная, - писал цензор Гедерштерн, - но прилично ли выводить на сцену с таким цинизмом плутовство русского купечества, которое передается, как правило, от отца к сыну и для которого нет ничего святого?"
     23 февраля 1855 года пьеса еще раз была запрещена к постановке,
     Бурдин все же добился разрешения этой пьесы для своего бенефиса. 26 сентября 1855 года "Картина семейного счастья" была допущена к постановке, но с некоторыми цензурными изъятиями.
     Изменив заглавие пьесы на "Семейную картину" и внеся в нее ряд поправок, Островский вторично напечатал ее в 1856 году в журнале "Современник". Здесь пьеса появилась с таким примечанием редакции: "Мы ее перепечатываем потому, что она заслуживает внимания публики и как прекрасная пьеса, и как первое произведение автора комедии "Свои люди - сочтемся" - произведения, в котором находятся уже данные таланта, подарившего впоследствии русской публике одну из немногих образцовых комедий" ("Современник". 1856, Љ 4).
     Раскрывая идейное содержание "Семейной картины", Добролюбов в статье "Темное царство" писал: "Островский вводит нас в самую глубину этого семейства (Пузатовых. - А. Р.), заставляет присутствовать при самых интимных сценах, и мы не только понимаем, мы скорбно чувствуем сердцем, - что тут не может быть иных отношений, как основанных на обмане и Хитрости с одной стороны, при диком и бессовестном деспотизме с другой... Обман и притворство полноправно господствуют в этом доме и представляют нам как будто какую-то особенную религию, которую можно назвать религиею лицемерства... Быт этого темного царства так уж сложился, что вечная вражда господствует между его обитателями. Тут все в войне..." (Н. Добролюбов, Соч., т. II, 1935, стр. 57-59).
     Добролюбов отмечал, что в первой пьесе Островского "уже находятся задатки того, что полнее и ярче раскрылось в последующих комедиях".
     "Картина семейного счастья" впервые была поставлена 3 октября
     1855 года на сцене Александрийского театра в Петербурге. Роли исполняли: Пузатова - Бурдин, Матрены Савишны - Михайлова 2-я, Марьи Антиповны - Натарова, Степаниды Трофимовны - Линская, Ширялова - Зубров, Дарьи - Волкова.
     В Москве на сцене Малого театра она была представлена 18 января 1856 года. Роль Пузатова играл П. М. Садовский, Ширялова - С. В. Васильев, Матрены Савишны - Немчинова, Марьи Антиповны - Медведева, Степаниды Трофимовны - Акимова, Дарьи - Степанова.

Отец Сергий (варианты)

Warning: include(): http:// wrapper is disabled in the server configuration by allow_url_include=0 in /var/www/admin/www/ref.zeyn.ru/gdz/menu.php on line 50

Warning: include(http://ref.zeyn.ru/size.txt): failed to open stream: no suitable wrapper could be found in /var/www/admin/www/ref.zeyn.ru/gdz/menu.php on line 50

Warning: include(): Failed opening 'http://ref.zeyn.ru/size.txt' for inclusion (include_path='.:/usr/share/php:/usr/share/pear') in /var/www/admin/www/ref.zeyn.ru/gdz/menu.php on line 50

(Издание: Л. Н. Толстой, Полное собрание сочинений в 90 томах, академическое юбилейное издание, том 31, стр. 203-210. Государственное Издательство Художественной Литературы, Москва - 1954; OCR: Габриел Мумжиев)
      
      
       N 1 (рук. N 1).
       Ну вот вам история. Надо поскорее рассказать, а то забуду: Служил в сороковых годах в гвардейском кавалерийском полку воспитанник Пажеского корпуса князь Касатский-Ростовцев. Он был красив, молод, не беден, и любим товарищами и начальством. Жизнь он вел не распутную, как все, а все собирался жениться. И выбрал он девушку, но накануне сватьбы он узнал, что девушка эта обманывала его, а была любовницей важного лица, и ее выдавали за него замуж, чтобы прикрыть грех. Он отказался. Девушка заболела и через год умерла в чахотке. Она любила его. Он был при ее смерти. Она каялась ему и просила его прощения. А он чувствовал себя виноватым перед ней. Когда она умерла, он стал думать иначе о жизни и смерти. Он еще смолоду, 18 лет, был очень набожен и хотел идти в монахи. Тогда его уговорили родные делать, как все, служить, и он поступил и полк. Теперь он вернулся к тем мыслям и чувствам, которые были в нем тогда, но теперь уже он не сомневался в том, что он был прав, когда хотел думать не о теле и мирской жизни, а о душе и о боге, и решил выйти в отставку и посвятить свою жизнь служению богу. Он так и сделал. Отца у него не было. Мать сама была набожна и, хотя отговаривала сына, боясь того, чтобы он не раскаялся в своем намерении, в душе одобряла его. Касатский-Ростовцев вышел в отставку, отрекся от мира и поступил в монастырь, известный строгостью жизни братин. Ему тогда только минуло 30 лет. Первое время ому очень трудно было в монастыре. (Главная борьба его была с плотью, похотью женскою и с гордостью.) Плотской похоти он боялся больше всего и постоянно вооружался против нее. Оружием против нее было у него 1-е то, чтобы, думая о женщинах, думать прежде всего об умирающей, обманутой своей невесте, так, чтобы ее образ, вызывавший в нем одну жалость, закрывал от него все другие женские образы; и 2-е то, чтобы никогда не видать женщин. (Зачеркнуто: Но гордость смущала его.)
       (Другая борьба его была с гордостью. Он не гордился ни своим родом, ни своим образованием, умом, красотою, (Зачеркнуто: но он гордился тем, что он пожертво[вал]) он смирялся перед всеми братьями, и он думал, что победил гордость, но в душе своей он гордился именно своим смирением и тем, что он пожертвовал всем этим для бога. И все окружающие, восхваляя его за это, поддерживали в нем эту гордость.
       Он прожил в монастыре 7 лет и на 5-м году своей жизни был пострижен в иеромонахи. На 7-м году его жизни с ним случилось, казалось бы, ничтожное событие, но такое, вследствие которого он оставил монастырь (и удалился в уедине[нный] скит, уединенную келью, построенную в лесу, недалеко от монастыря.)
       Случай, по которому он оставил монастырь, был такой: Великим постом он говел и был в особенно радостном состоянии духа, в котором, как он говорил, он чувствовал близость бога. Он стоял в один день у всенощной на обычном своем месте, когда монах, отец Никодим, подошел к нему и, поклонившись, скачал, что игумен, служивший в этот день, зовет его к себе в алтарь. Отец Сергий -- такое имя в монастыре носил Кас[атский]-Ростовцев -- всегда не любивший допускать разговоры во время службы, нынче особенно не желавший нарушать своего настроения, поклонился Никодиму и, исполняя обет монастырского послушания, тотчас же пошел, куда его звали.
       В алтаре стоял настоятель в облачении и, улыбаясь, говорил что-то с генералом, который сейчас же узнал отца Сергия. Это был бывший командир их полка. Генерал этот теперь занимал важное положение, и отец Сергий тотчас же заметил, как отец игумен ласкался к нему. Вид этот оскорбил и огорчил отца Сергия и чувство это еще усилилось, когда он услыхал от игумна, что вызов его, отца Сергия, ни на что другое не был нужен, как только на то, чтобы удовлетворить любопытство генерала увидать своего прежнего сослуживца, как он выразился. -- Очень рад вас видеть в ангельском образе, -- сказал генерал, протягивая руку, -- надеюсь, что вы не забыли старого товарища. -- Всё лицо иг[умена], среди седин красное и улыбающееся, как бы одобряющее то, что говорил генерал, выхоленное лицо генерала с самодовольной улыбкой, запах вина изо рта генерала и сигар от его бакенбард, всё это взорвало отца Сергия. Он поклонился иг[умену] и сказал: -- Вы призвали меня. Что вам угодно? -- Игумен сказал: -- Да, повидаться с генералом.
       -- Отец игумен, я ушел от мира, чтобы спастись от соблазнов. (Я не довольно силен, чтобы противиться искушению.) За что же вы здесь подвергаете меня им во время молитвы и в храме божием? -- Иди, иди, (Исправлено из: идите, идите,) -- вспыхнув и нахмурившись, сказал игумен. На другой день было объяснение, вследствие которого отец Сергий оставил монастырь. Он просил прощенье у иг[умена] и братии за свою гордость, но вместе с тем, после ночи, проведенной в молитве, решил, что ему надо оставить монастырь. Отец Сергий еще и в миру и особенно в монастыре сделал себе привычку решать все свои сомнения с богом. Если ему надо было на что решиться, он становился на молитву и до тех пор молился, пока сомнение уничтожалось, и он слышал, как он говорил, голос, который произносил решение, которое он должен был принять. -- Так было и теперь. Голос сказал ему, что он должен оставить монастырь и поселиться в пустыне. Он еще не знал, где и как он поселится, как через неделю после этого (Зачеркнуто: одна старушка помещица) архимандрит, посетивший монастырь, узнавши о случившемся, предложил отцу Сергию поселиться в заброшенном скиту около его монастыря в другой соседней губернии. Отец Сергий принял предложение и поселился в одной из келий заброшенного скита. Нашлись люди, которые захотели служить отцу Сергию и стали доставлять ему пищу. (Пищу отец Сергий принимал только хлеб.)
       В уединенной келье этой прожил отец Сергий еще 7 лет. Сначала отец Сергий принимал многое из того, что ему приносили, -- и чай, к сахар, и белый хлеб, и молоко, и одежду, и дрова. Но чем дальше и дальше шло время, тем строже и строже устанавливал свою жизнь отец Сергий, отказываясь от всего лишнего, и наконец дошел до того, что не принимал больше ничего, кроме черного хлеба один раз в неделю. Всё то, что приносили ему, раздавал бедным, приходившим к нему. Всё время свое отец Сергий проводил в келье на молитве или в беседе с посетителями, которых всё становилось больше и больше. Выходил отец Сергий только в церковь раза три и год, и за водой, и за дровами, когда была в том нужда. Посетителей стало приходить всё больше и больше, и около его кельи поселились монахи, построилась церковь и гостиница. После 7 лет прошла далеко слава про отца Сергия, как всегда преувеличивая его подвиги. Стали стекаться к нему издалека и стали приводить к нему болящих, утверждая, что он исцеляет их. Первое посещение больного 14-летнего мальчика, которого привела мать к отцу Сергию с требованием, чтобы он исцелил его, было для него тяжелым испытанием. Отцу Сергию и в мысль не приходило, чтобы он мог исцелять болящих. Он считал бы такую мысль великим грехом гордости; но мать, приведшая мальчика, неотступно молила его, валялась в ногах, говорила: за что он, исцеляя других, не хочет помочь ее сыну? Каялась в своих грехах, просила ради Христа; на утверждения отца Сергия, что только бог исцеляет, говорила, что она просит его только наложить руку и помолиться. Отец Сергий отказался и ушел в свою келью. Но на другой день (это было осенью, и уже ночи были холодные), он, выйдя из кельи за содой, увидал опять ту же мать с своим сыном, 14-летним бледным исхудавшим мальчиком, и услыхал те же мольбы. Отец Сергий вспомнил притчу о неправедном судье и, прежде не имевши сомнения в том, что он должен отказать, почувствовал сомнение; а почувствовав сомнение, стал на молитву и молился до тех пор, пока в душе его не возникло решение. Решение было такое, что он должен исполнить требование женщины, что вера ее может спасти ее сына; сам же он, отец Сергий, в этом случае нечто иное, как ничтожное орудие, избранное богом. И выйдя к матери, отец Сергий исполнил ее желание, положил руку на голову мальчика и стал молиться. Мать уехала с сыном. Через месяц мальчик выздоровел, и по округе прошла слава о святой целебной силе старца Сергия, как его называли теперь. С тех пор не проходило недели, чтобы к отцу Сергию не приходили, не приезжали больные. И не отказав одним, он не мог отказывать и другим, и накладывал руку и молился. И исцелялись другие, и слава отца Сергия распространялась дальше и дальше. Так дожил отец Сергий до 50-летнего возраста. Он уже 20 лет был монахом, из которых 7 лет прожил в монастыре и 13 лет в уединении. Отец Сергий имел вид старца: борода у него была длинная и седая, но волосы, хотя и редкие, еще черные и курчавые. --
       На масленице этого 20-го года жизни Сергия в монастыре из соседнего города, после блинов с вином, собралась веселая компания богатых людей, мужчин и женщин, кататься на тройках. Компания состояла из двух адвокатов, одного богатого помещика, офицера и 4-х женщин. 2 были жены офицера и помещика, одна была девица, сестра помещика, и 4-ая была (вдова) разводная жена, красавица, богачка и чудачка, удивлявшая и мутившая город своими выходками. Погода была прекрасная, дорога как пол. Проехав 8 верст за город, три тройки остановились, и началось совещание, куда ехать: назад или дальше. --
       -- Да куда ведет эта дорога? -- спросила Маковкина, разводная жена, красавица.
       -- В Т. Отсюда 12 верст, -- сказал адвокат, ухаживавший за Маковкиной.
       -- Ну, а потом?
       -- А потом на Л., через монастырь, где Касаткин живет.
       -- Касаткин? Этот красавец пустынник?
       --Да.
       -- Мадам! Господа. Едемте к Касаткину. В Т. отдохнем, закусим.
       -- Но мы не поспеем ночевать домой.
       -- Ничего, ночуем у Касаткина.
       -- Положим, там есть гостиница монастырская и очень хорошо. Я был, когда защищал Махина. --
       -- Нет, я у Касаткина буду ночевать.
       -- Ну уж это даже с вашим всемогуществом невозможно.
       -- Невозможно? Пари.
       -- Идет. Если вы ночуете у него, то я что хотите.
       -- A discretion.
       -- А вы тоже!
       -- Ну, да. Едемте.
       Ямщикам поднесли вина. Сами достали ящик с пирожками, вином, конфетами; дамы закутались в белые собачьи шубы; ямщики поспорили, кому ехать передом, и один, молодой, повернувшись ухарски боком, повел длинным кнутовищем, крикнул, и залились колокольчики, и завизжали полозья.
      
       N 2 (рук. N 2).
       В сороковых годах в гвардейском кавалерийском полку служил князь Степан Касатский-Ростовцев. Он был красив, молод и не беден; он имел 300 душ крестьян, с которых получал, за вычетом того, что платилось в ломбард, 5600 рублей доходу, что позволяло ему жить безбедно с его скромными вкусами. Вкусы у него были скромные, сравнительно с его товарищами, для которых всякого рода разврат, пьянство, игра, буйство, побои и главное распущенность половая, всякого рода соблазны невинных девиц, посещение распутных дам и прелюбодеяния с чужими женами составляли предметы похвальбы. Касатский выделялся от своих товарищей относительной чистотой своей жизни. Товарищи называли его красной девицей, несмотря на то, что он был далеко не невинность, и добродушно смеялись над ним. Но относились к нему добродушно, а не зло, потому что любили его за то, что он был добрый товарищ и необыкновенно твердый в делах чести, которые он понимал так же, как понимали ее военные люди того, да и всякого времени. Несмотря на древнюю фамилию, Касатский-Ростовцев не принадлежал к высшему обществу. Он не принадлежал и к низшему, но не принадлежал, не был как дома, у себя, в высшем обществе. Происходило это от того, что воспитывался он один матерью вдовою, и что отец его не занимал важных придворных должностей, и не было у него ни дядей, ни дедов при дворе, и вместе с тем и он [и] его мать были горды, не заискивали сближения с так называемым высшим обществом, которое составляется из 1) людей знатных, богатых и придворных, 2) из людей придворных и потому богатых, 3) из людей богатых и подделывающихся к первым, и из бедных ловких, подделывающихся к 1 и 2-м. 28 лет от роду Касатский-Ростовцев, будучи поручиком, сошелся с дочерью старого генерала и сделал ей предложение. Касатский-Ростовцев был очень влюблен и ослеплен и потому не заметил того, что знали почти все занимавшиеся скандальной хроникой города, что его невеста была за год тому назад в близких сношениях с важным лицом города. За две недели до назначенного дня сватьбы Касатский-Ростовцев получил анонимное письмо, в котором ему грубо объявляли это. Письмо было написано вдовой, с которой Касатский-Ростовцев был в сношениях. Касатский-Ростовцев поверил письму, свел к одному всё, что он замечал прежде, и приехал к невесте вне себя. Он сам не помнил, что он говорил. Знал только, что он кричал что-то ужасное и, хлопнув дверью, выбежал (он был всегда тих и кроток, но в минуты гнева совершенно терял самообладание) и разорвал все сношения с ними. Генерал с дочерью уехали за границу, а Касатский-Ростовцев, стараясь забыть о них, продолжал служить (съездив прежде в Москву к матери и объяснив ей причину разрыва). Дело было весною. Летом он провел в отпуску в деревне, устраивал свои дела, и у матери в подмосковной. Осенью он вернулся в Петербург (и продолжал служить. Так прожил он зиму, еще более чем прежде уединяясь от людей. Весной он получил письмо из Ниццы от своей бывшей невесты: она просила его приехать проститься с ней, простить ее перед смертью, потому что она знала, что она умирает чахоткой. Она присылала ему в доказательство портрет. Она и всегда была похожа на чахоточную своими блестящими глазами и ярким румянцем, но теперь это были мощи. Точно как будто болезнь и предстоящая смерть имели какую-то логическую силу убеждения, Касатский-Ростовцев почувствовал вдруг, что все его укоризны, обвинения ей, все вдруг разрушены, опровергнуты этими выступившими обтянутыми скулами видом этой руки с костями и сухожильями без мяса. И он взял отпуск и уехал к ней. Он не застал уже ее в живых, не застал даже похорон. Но он тем более простил ее и обвинил себя.) К удивлению всех товарищей, в то время как ему дали командованье лейб-эскадроном, подал в отставку. Удивление всех еще усилилось, когда узнали, что Касатский-Ростовцов поступает в мон[ахи]. (Теперь он вернулся к тем мыслям и чувствам, которые были в нем тогда, но теперь он уже не сомневался более в том, что в мире нет ничего, кроме страданий, обманов и зла и что спасение одно в боге. Найти же бога можно только в уединении и молитве. И он решил выйти в отставку, пойти в монахи.)
      
       * N 3 (рук. N 5).
       Кроме того он был красив, (силен) и ловок (и возмужал очень рано). 18 лет он был выпущен офицером в гвардейский аристократический полк. Николай Павлович знал его еще в корпусе и отличал его (всегда) и после, так что ему пророчили флигель-адъютантство. Состояние у него было небольшое, но такое, при котором он легко мог содержать себя в этом роскошном полку, в который он поступил, в особенности (при воздержной) с помощью матери, которая и любила его и гордилась им.
       [В дальнейшем описании внутренней работы Касатского по самосовершенствованию зачеркнуто следующее место:]
       И чем труднее давалось ему то, за что он брался, тем с большей энергией, он работал над этим.
       [Ниже)
       Потом он задался мыслью (обратить на себя внимание Николая Павловича и добился этого).
      
       * N 4 (рук. N 2).
       [После слов "и залились колокольчики, и завизжали полозьям" следовала характеристика Маковкиной, перечеркнутая прямой чертой:]
       Маковкина была одна из тех даровитых привлекательных женщин, которые легко и тонко понимают всё хорошее, имеют отвращение от всего дурного, но которые (по слабости) не делают ничего из того хорошего, что они понимают, и живут в том (дурном, которое их отталкивает).
       * N 5 (рук. N 2).
       [После слов "он слышал, как она шуршала шелковой тканью, снимая платье" зачеркнуто:] и еще прежде чем она начала звать его, он вдруг, сам не зная, как это сделалось, осторожно, как вор, сошел с места, подошел к щели сучка в перегородке и впился в нее глазами. Он сам не знал как, но он был побежден и уже не имел воли. Прежде чем она начала звать его, он уже решил, (что) войдет к ней, потушит лампадку и отдастся любви, потому что он знает, что она хочет этого. Он (стоял пожирая ее глазами и только что) отстранился от щели и хотел идти, (как она вдруг сказала:) (Но как только он решил идти, так тотчас же он очнулся и ужаснулся себя).
       * N 6 (рук. N 2).
       [После слов "и купец прогнал всех" зачеркнуто:]
       и вернувшись к отцу Сергию, сказал: -- Вы бы покушали, батюшка.
       -- И то, -- сказала Софья Ивановна, -- так себя морят, так морят. Ведь вы нужны нам, батюшка.
       -- Ну хорошо, хорошо, приносите, я съем что-нибудь.
       И отец Сергий [велел] принести ему его ужин -- кашку и просвирку.
       N 7 (рук. N 2).
       На рассвете он вышел на крыльцо. Неужели всё это было? Отец придет. Она расскажет. Она дьявол. Да что ж я сделаю? Вот он тот топор, которым я рубил палец. Он схватил топор и вбежал в келью. Она лежала раскинувшись и спала. Он подошел, примерился и, взмахнув топором, ударил ее вдоль головы ниже темени. Она не крикнула, но вся привскочила и тотчас же опять упала, а он (взял свою шапку и хлеб и) выбежал и пошел вниз к реке, у которой он не был 4 года. (На реке шел плот. - Братцы, возьмите меня. - Кто ты? - Грешник. Свезите.) Вдоль реки шла (большая) дорога, он пошел по ней и прошел до обеда. В обед он вошел в рожь и лег в ней. К вечеру он пришел к деревне на реке. Он не пошел в деревню, а к реке к обрыву. Да, надо кончить, нет бога.


Rambler's Top100
Copyright © ZeynWeb
Все материалы представлены исключительно для ознакомления. Ни создатели сайта, ни хостинг-провайдер, ни кто-либо еще не несут никакой ответственности за собранные здесь материалы. Все авторские права принадлежат их владельцам. Если владелец авторских прав не желает, чтобы его произведения были доступны через наш сайт, ему достаточно сообщить нам об этом.