Поиск:   
Классическая литература | Сочинения | ЕГЭ 2011 | Биографии Авторов | Краткие изложения | ГДЗ | Английский | Рефераты | Интересные статьи | Контакты
Поддержите ресурс, разместив нашу кнопку на своем сайте
получить код >>
  Реклама:

ГДЗ - Готовые Домашние Задания

Собрание различных готовых домашних заданий (ГДЗ) для школьников по различным дисциплинам школьной программы!



Русский язык

ГДЗ | Русский язык

8 класс | 9 класс | 10-11 класс | Сборники задач | Пособия


Русский язык, 10-11 класс
Власенков А.И., Рыбченкова Л.М
гдз недоступны
 
 

 

Случайные авторы

Брюсов Валерий ЯковлевичЧернышевский Николай Гаврилович

Русский философ. (12 (24) июля 1828 — 17 (29) октября 1889)

Фет Афанасий Афанасьевич

Русский поэт, переводчик и мемуарист. (23 ноября (5 декабря) 1820 — 21 ноября (3 декабря) 1892, Москва)

Смотреть всех авторов

Случайные произведения

Ответ Синоду

Warning: include(): http:// wrapper is disabled in the server configuration by allow_url_include=0 in /var/www/admin/www/ref.zeyn.ru/gdz/menu.php on line 50

Warning: include(http://ref.zeyn.ru/size.txt): failed to open stream: no suitable wrapper could be found in /var/www/admin/www/ref.zeyn.ru/gdz/menu.php on line 50

Warning: include(): Failed opening 'http://ref.zeyn.ru/size.txt' for inclusion (include_path='.:/usr/share/php:/usr/share/pear') in /var/www/admin/www/ref.zeyn.ru/gdz/menu.php on line 50

Я не хотел сначала отвечать на постановление обо мне синода, но
постановление это вызвало очень много писем, в которых неизвестные мне
корреспонденты - одни бранят меня за то, что я отвергаю то, чего я не
отвергаю, другие увещевают меня поверить в то, во что я не переставал
верить, третьи выражают со мной единомыслие, которое едва ли в
действительности существует, и сочувствие, на которое я едва ли имею право;
и я решил ответить и на самое постановление, указав на то, что в нем
несправедливо, и на обращения ко мне моих неизвестных корреспондентов.
Постановление синода вообще имеет много недостатков. Оно незаконно или
умышленно двусмысленно; оно произвольно, неосновательно, неправдиво и, кроме
того содержит в себе клевету и подстрекательство к дурным чувствам и
поступкам.
Оно незаконно или умышленно двусмысленно - потому, что если оно хочет
быть отлучением от церкви, то оно не удовлетворяет тем церковным правилам,
по которым может произноситься такое отлучение; если же это есть заявление о
том, что тот, кто не верит в церковь и ее догматы, не принадлежит к ней, то
это само собой разумеется, и такое заявление не может иметь никакой другой
цели, как только ту, чтобы, не будучи в сущности отлучением, оно бы казалось
таковым, что собственно и случилось, потому что оно так и 6ыло понято.
Оно произвольно, потому что обвиняет одного меня в неверии во все
пункты, выписанные в постановлении, тогда как не только многие, но почти все
образованные люди в России разделяют такое неверие и беспрестанно выражали и
выражают его и в разговорах, и в чтении, и в брошюрах и книгах.
Оно неосновательно, потому что главным поводом появления выставляет
большое распространение моего совращающего людей лжеучения, тогда как мне
хорошо известно, что людей, разделяющих мои взгляды, едва ли есть сотня, и
распространение моих писаний о религии, благодаря цензуре, так ничтожно, что
большинство людей, прочитавших постановление Синода, не имеют ни малейшего
понятия о том, что мною писано о религии, как это видно из получаемых мною
писем.
Оно содержит в себе явную неправду, утверждая, что со стороны церкви
были сделаны относительно меня не увенчавшиеся успехом попытки вразумления,
тогда как ничего подобного никогда не было.
Оно представляет из себя то, что на юридическом языке называется
клеветой, так как в нем заключаются заведомо несправедливые и клоняющиеся к
моему вреду утверждения.
Оно есть, наконец, подстрекательство к дурным чувствам и поступкам, так
как вызвало, как и должно было ожидать, в людях непросвещенных и
нерассуждающих озлобление и ненависть ко мне, доходящие до угроз убийства и
высказываемые в получаемых мною письмах. Теперь ты предан анафеме и пойдешь
по смерти в вечное мучение и издохнешь как собака... анафема ты, старый
чорт... проклят будь, пишет один. Другой делает упреки правительству за то,
что я не заключен еще в монастырь и наполняет письмо ругательствами. Третий
пишет: Если правительство не уберет тебя, - мы сами заставим тебя замолчать;
письмо кончается проклятиями. Чтобы уничтожить прохвоста тебя, - пишет
четвертый, - у меня найдутся средства.... Следуют неприличные ругательства.
Признаки такого же озлобления после постановления Синода я замечаю и
при встречах с некоторыми людьми. В самый же день 25 февраля, когда было
опубликовано постановление, я, проходя по площади, слышал обращенные ко мне
слова: Вот дьявол в образе человека, и если бы толпа была иначе составлена,
очень может быть, что меня бы избили, как избили, несколько лет тому назад,
человека у Пантелеймоновской часовни.
Так что постановление Синода вообще очень нехорошо; то, что в конце
постановления сказано, что лица, подписавшие его, молятся, чтобы я стал
таким же, как они, не делает его лучше.
Это так вообще, в частностях же постановление это несправедливо в
следующем. В постановлении сказано: Известный миру писатель, русский по
рождению, православный по крещению и воспитанию, граф Толстой, в прельщении
гордого ума своего, дерзко восстал на господа и на Христа его и на святое
его достояние, явно перед всеми отрекся от вскормившей и воспитавшей его
матери церкви православной.
То, что я отрекся от церкви, называющей себя православной, это
совершенно справедливо. Но отрекся я от нее не потому, что я восстал на
господа, а напротив, только потому, что всеми силами души желал служить ему.
Прежде чем отречься от церкви и единения с народом, которое мне было
невыразимо дорого, я, по некоторым признакам усомнившись в правоте церкви,
посвятил несколько лет на то, чтобы исследовать теоретически и практически
учение церкви: теоретически - я перечитал все, что мог, об учении церкви,
изучил и критически разобрал догматическое богословие; практически же -
строго следовал, в продолжение более года, всем предписаниям церкви,
соблюдая все посты и посещая все церковные службы. И я убедился, что учение
церкви есть теоретически коварная и вредная ложь, практически же собрание
самых грубых суеверий и колдовства, скрывающее совершенно весь смысл
христианского учения.
Стоит только прочитать требник и проследить за теми обрядами, которые
не переставая совершаются православным духовенством и считаются христианским
богослужением, чтобы увидать, что все эти обряды не что иное как различные
приемы колдовства, приспособленные ко всем возможным случаям жизни. Для
того, чтобы ребенок, если умрет, пошел в рай, нужно успеть помазать его
маслом и выкупать с произнесением известных слов; для того, чтобы родильница
перестала быть нечистою, нужно произнести известные заклинания; чтобы был
успех в деле или спокойное житье в новом доме, для того, чтобы хорошо
родился хлеб, прекратилась засуха, для того, чтобы путешествие было
благополучно, для того, чтобы излечиться от болезни, для того, чтобы
облегчилось положение умершего на том свете, для всего этого и тысячи других
обстоятельств есть известные заклинания, которые в известном месте и за
известные приношения произносит священник. (Этот абзац Л. Толстой привел в
примечании. - Г. П.).
И я действительно отрекся от церкви, перестал исполнять ее обряды
написал в завещании своим близким, чтобы они, когда я буду умирать, не
допускали ко мне церковных служителей, и мертвое мое тело убрали бы
поскорей, без всяких над ним заклинаний и молитв, как убирают всякую
противную и ненужную вещь, чтобы она не мешала живым.
То же, что сказано, что я посвятил свою литературную деятельность и
данный мне от бога талант на распространение в народе учений, противных
Христу и церкви и т. д. и что я в своих сочинениях и письмах, во множестве
рассеиваемых мною так же, как и учениками моими, по всему свету, в
особенности же в пределах дорогого отечества нашего, проповедую с ревностью
фанатика ниспровержение всех догматов православной церкви и самой сущности
веры христианской, - то это несправедливо. Я никогда не заботился о
распространении своего учения. Правда, я сам для себя выразил в сочинениях
свое понимание учения Христа и не скрывал эти сочинения от людей, желавших с
ними познакомиться, но никогда сам не печатал их; говорил же людям о том,
как я понимаю учение Христа только тогда, когда меня об этом спрашивали.
Таким людям я говорил то, что думаю, и давал, если они у меня были, мои
книги.
Потом сказано, что я отвергаю бога, во святой троице славимаго
создателя и промыслителя вселенной, отрицаю господа Иисуса Христа,
богочеловека, искупителя и спасителя мира, пострадавшего нас ради человеков
и нашего ради спасения и воскресшего из мертвых, отрицаю бессеменное зачатие
по человечеству Христа господа и девство до рождества и по рождестве
пречистой богородицы. То, что я отвергаю непонятную троицу и не имеющую
никакого смысла в наше время басню о падении первого человека, кощунственную
историю о боге, родившемся от девы, искупляющем род человеческий, совершенно
справедливо. Бога же - духа, бога - любовь, единого бога - начало всего, не
только не отвергаю, но ничего не признаю действительно существующим, кроме
бога, и весь смысл жизни вижу только в исполнении воли бога, выраженной в
христианском учении.
Еще сказано: <не признает загробной жизни и мздовоздаяния>. Если
разуметь жизнь загробную в смысле пришествия, ада с вечными мучениями,
дьяволами, и рая - постоянного блаженства, то совершенно справедливо, что я
не признаю такой загробной жизни; но жизнь вечную и возмездие здесь и везде,
теперь и всегда, признаю до такой степени, что, стоя по своим годам на краю
гроба, часто должен делать усилия, чтобы не желать плотской смерти, то есть
рождения к новой жизни, и верю, что всякий добрый поступок увеличивает
истинное благо моей вечной жизни, а всякий злой поступок уменьшает его.
Сказано также, что я отвергаю все таинства. то это совершенно
справедливо. Все таинства я считаю низменным, грубым, несоответствующим
понятию о боге и христианскому учению колдовством и, кроме того, нарушением
самых прямых указаний евангелия.
В крещении младенцев вижу явное извращение всего того смысла, который
могло иметь крещение для взрослых, сознательно принимающих христианство; в
совершении таинства брака над людьми, заведомо соединявшимися прежде, и в
допущении разводов и в освящении браков разведенных вижу прямое нарушение и
смысла, и буквы евангельского учения. В периодическом прощении грехов на
исповеди вижу вредный обман, только поощряющий безнравственность и
уничтожающий опасение перед согрешением.
В елеосвящении так же, как и в миропомазании, вижу приемы грубого
колдовства, как и в почитании икон и мощей, как и во всех тех обрядах,
молитвах, заклинаниях, которыми наполнен требник. В причащении вижу
обоготворение плоти и извращение христианского учения. В священстве, кроме
явного приготовления к обману, вижу прямое нарушение слов Христа, - прямо
запрещающего кого бы то ни было называть учителями, отцами, наставниками
(Мф. ХХIII, 8 - 10).
Сказано, наконец, как последняя и высшая степень моей виновности, что
я, ругаясь над самыми священными предметами веры, не содрогнулся подвергнуть
глумлению священнейшее из таинств - евхаристию. То, что я не содрогнулся
описать просто и объективно то, что священник делает для приготовления
этого, так называемого, таинства, то это совершенно справедливо; но то что
это, так называемое, таинство есть нечто священное и что описать его просто,
как оно делается, есть кощунство, - это совершенно несправедливо. Кощунство
не в том, чтобы назвать перегородку - перегородкой, а не иконостасом, и
чашку - чашкой, а не потиром * и т. п., а ужаснейшее, не перестающее,
возмутительное кощунство - в том, что люди, пользуясь всеми возможным
средствами обмана и гипнотизации, - уверяют детей и простодушный народ, что
если нарезать известным способом и при произнесении известных слов кусочки
хлеба и положить их в вино, то в кусочки эти входит бог; и что тот, во имя
кого живого вынется кусочек, тот будет здоров; во имя же кого умершего
вынется такой кусочек то тому на том свете будет лучше; и что тот, кто съел
этот кусочек, в того войдет сам бог.
Ведь это ужасно!
Как бы кто ни понимал личность Христа, то учение его, которое
уничтожает зло мира и так просто, легко, несомненно дает благо людям, если
только они не будут извращать его, это учение все скрыто, все переделано в
грубое колдовство купанья, мазания маслом, телодвижений, заклинаний,
проглатывания кусочков и т. п., так что от учения ничего не остается. И если
когда какой человек попытается напомнить людям то, что не в этих
волхвованиях, не в молебнах, обеднях, свечах, иконах - учение Христа, а в
том, чтобы люди любили друг друга, не платили злом за зло, не судили, не
убивали друг друга, то поднимется стон негодования тех, которым выгодны эти
обманы, и люди эти во всеуслышание, с непостижимой дерзостью говорят в
церквах, печатают в книгах, газетах, катехизисах, что Христос, никогда не
запрещал клятву (присягу), никогда не запрещал убийство (казни, войны), что
учение о непротивлении злу с сатанинской хитростью выдумано врагами Христа.
Ужасно, главное, то, что люди, которым это выгодно, обманывают не
только взрослых, но, имея на то власть, и детей, тех самых, про которых
Христос говорил, что горе тому, кто их обманет. Ужасно то, что люди эти для
своих маленьких выгод делают такое ужасное зло, скрывая от людей истину,
открытую Христом и дающую им благо, которое не уравновешивается и в тысячной
доле получаемой ими от того выгодой. Они поступают, как тот разбойник,
который убивает целую семью, 5 - 6 человек, чтобы унести старую поддевку и
40 коп. денег. Ему охотно отдали бы всю одежду и все деньги, только бы он не
убивал их. Но он не может поступить иначе. То же и с религиозными
обманщиками. Можно бы согласиться в 10 раз лучше, в величайшей роскоши
содержать их, только бы они не губили людей своим обманом. Но они не могут
поступать иначе. Вот это-то и ужасно. И потому обличать их обманы не только
можно, но должно. Если есть что священное, то никак уже не то, что они
называют таинством, а именно эта обязанность обличать их религиозный обман,
когда видишь его.
Если чувашин мажет своего идола сметаной или сечет его, я могу
равнодушно пройти мимо, потому что то, что он делает, он делает во имя
чуждого мне своего суеверия и не касается того, что для меня священно; но
когда люди как бы много их ни было, как бы старо ни было их суеверие и как
бы могущественными они ни были, во имя того бога, которым я живу, и того
учения Христа, которое дало жизнь мне и может дать ее всем людям,
проповедуют грубое колдовство, не могу этого видеть спокойно. И если я
называю по имени то, что они делают, то я делаю только, то что должен, чего
не могу не делать, если я верую в бога и христианское учение. Если же они
вместо того, чтобы ужаснуться на свое кощунство, называют кощунством
обличение их обмана, то это только доказывает силу их обмана и должно только
увеличивать усилия людей, верующих в бога и в учение Христа, для того, чтобы
уничтожить этот обман, скрывающий от людей истинного бога.
Про Христа, выгнавшего из храма быков, овец и продавцов, должны были
говорить, что он кощунствует. Если бы он пришел теперь и увидал то, что
делается его именем в церкви, то еще с большим и более законным гневом
наверно повыкидал бы все эти ужасные антиминсы, и копья, и кресты, и чаши, и
свечи, и иконы, и все то, посредством чего они, колдуя, скрывают от людей
бога и его учение.
Так вот что справедливо и что несправедливо в постановлении обо мне
Синода. Я действительно не верю в то, во что они говорят, что верят. Но я
верю во многое, во что они хотят уверить людей, что я не верю.
Верю я в следующее: верю в бога, которого понимаю как дух, как любовь,
как начало всего. Верю в то, что он во мне и я в нем. Верю в то, что воля
бога яснее, понятнее всего выражена в учении человека Христа, которого
понимать богом и которому молиться считаю величайшим кощунством. Верю в то,
что истинное благо человека - в исполнении воли бога, воля же его в том,
чтобы люди любили друг друга и вследствие этого поступали бы с другими так,
как они хотят, чтобы поступали с ними, как и сказано в евангелии, что в этом
весь закон и пророки. Верю в то, что смысл жизни каждого отдельного человека
поэтому только в увеличении в себе любви, что это увеличение любви ведет
отдельного человека в жизни этой ко все большему и большему благу, дает
после смерти тем большее благо, чем больше будет в человеке любви, и вместе
с тем и более всего другого содействует установлению в мире царства божия,
то есть такого строя жизни, при котором царствующие теперь раздор, обман и
насилие будут заменены свободным согласием, правдой и братской любовью людей
между собою. Верю, что для преуспеяния в любви есть только одно средство:
молитва, - не молитва общественная в храмах, прямо запрещенная Христом (Мф.
VI, 5 - 13), а молитва, о6разец которой дан нам Христом, - уединенная,
состоящая в восстановлении и укреплении в своем сознании смысла своей жизни
и своей зависимости только от воли бога.
Оскорбляют, огорчают или соблазняют кого либо, мешают чему-нибудь и
кому-нибудь или не нравятся эти мои верования, - я так же мало могу их
изменить, как свое тело. Мне надо самому одному жить, самому одному и
умереть (и очень скоро), и потому я не могу никак иначе верить, как так, как
я верю, готовясь идти к том богу, от которого исшел. Я не говорю, чтобы моя
вера была одна несомненно на все времена истинна, но я не вижу другой -
более простой, ясной и отвечающей всем требованиям моего ума и сердца; если
я узнаю такую, я сейчас же приму ее, потому что богу ничего, кроме истины,
не нужно. Вернуться же к тому, от чего я с такими страданиями только что
вышел, я уже никак не могу, как не может летающая птица войти в скорлупу
того яйца, из которого она вышла.
Тот, кто начнет с того, что полюбит христианство более истины, очень
скоро полюбит свою церковь или секту более, чем христианство, и кончит тем,
что будет любить себя (свое спокойствие) больше всего на свете, сказал
Кольридж **.
Я шел обратным путем. Я начал с того, что полюбил свою православную
веру более своего спокойствия, потом полюбил христианство более своей
церкви, теперь же люблю истину более всего на свете. И до сих пор истина
совпадает для меня с христианством, как я его понимаю. И я исповедую это
христианство; и в той мере, в какой исповедую его, спокойно и радостно живу
и спокойно и радостно приближаюсь к смерти.
4 апреля 1901 года Лев Толстой ***
Москва


* Чаша для приготовления причастия - тела и крови господней при
евхаристии. - Г. П.
** Кольридж Сэмюэль Тейлор (1772-1834) - английский поэт, критик. Эту
мысль Кольриджа Толстой взял также эпиграфом к Ответу Синоду. - Г. П.
*** Л.Н. Толстой. Полн. собр. соч., т. 34, с. 245-253.

Бемоль

Warning: include(): http:// wrapper is disabled in the server configuration by allow_url_include=0 in /var/www/admin/www/ref.zeyn.ru/gdz/menu.php on line 50

Warning: include(http://ref.zeyn.ru/size.txt): failed to open stream: no suitable wrapper could be found in /var/www/admin/www/ref.zeyn.ru/gdz/menu.php on line 50

Warning: include(): Failed opening 'http://ref.zeyn.ru/size.txt' for inclusion (include_path='.:/usr/share/php:/usr/share/pear') in /var/www/admin/www/ref.zeyn.ru/gdz/menu.php on line 50

                                             Из жизни одной  из малых сих


     Как  только  Анна  Николаевна  кончила  пансион,  ей  подыскали   место
продавщицы в писчебумажном магазине "Бемоль". Почему магазин назывался  так,
сказать трудно: вероятно, прежде в нем продавались и ноты. Помещался магазин
где-то на проезде бульвара, покупателей было мало, и Анна  Николаевна  целые
дни проводила почти одна. Ее единственный помощник, мальчик Федька, с  утра,
после  чая,  заваливался  спать,  просыпался,  когда  надо  было  бежать   в
кухмистерскую за обедом, и после засыпал опять. Вечером на полчаса  являлась
хозяйка, старая немка Каролина Густавовна, обирала выручку и попрекала  Анну
Николаевну, что она не  умеет  завлекать  покупателей.  Анна  Николаевна  ее
ужасно боялась и слушала, не смея произнести ни слова.  Магазин  запирали  в
девять; придя домой, к тетке, Анна Николаевна пила жидкий  чай  с  черствыми
баранками и тотчас ложилась спать.
     Первое  время  Анна  Николаевна  думала   развлекаться   чтением.   Она
доставала, где  только  можно,  романы  и  старые  журналы  и  добросовестно
прочитывала их страница за страницей. Но она путала имена героев в романах и
не могла понять, зачем пишут о разных выдуманных Жаннах и  Бланках  и  зачем
описывают прекрасные утра, все одно на другое похожие. Чтение было  для  нее
трудом, а не отдыхом, и она забросила книги. Уличные  ухаживатели  не  очень
надоедали Анне Николаевне,  потому  что  не  находили  ее  интересной.  Если
кто-нибудь из покупателей слишком долго говорил ей любезности, она уходила в
каморку, бывшую при магазине, и высылала Федьку. Если  с  ней  заговаривали,
когда она шла домой, она, не отвечая ни  слова,  ускоряла  шаги  или  просто
бежала бегом до самого своего крыльца. Знакомых у нее не было, ни с  кем  из
пансионных подруг она не переписывалась, с теткой не говорила и двух слов  в
сутки. Так проходили недели и месяцы.
     Зато Анна Николаевна сдружилась с тем миром,  который  окружал  ее,-  с
миром  бумаги,  конвертов,  открытых  писем,  карандашей,  перьев,  сводных,
рельефных и вырезных картинок. Этот  мир  был  ей  понятнее,  чем  книги,  и
относился к ней дружественнее, чем люди. Она скоро узнала все сорта бумаги и
перьев, все серии открытых  писем,  дала  им  названия,  чтобы  не  называть
номером, некоторые полюбила, другие считала своими врагами. Своим любимчикам
она отвела лучшие места в магазине. Бумаге одной рижской фабрики, на которой
были водяные знаки рыб, она отдала самую  новую  из  коробок,  края  которой
оклеила золотым бордюром.  Сводные  картинки,  представлявшие  типы  древних
египтян, убрала в особый  ящик,  куда,  кроме  них,  клала  только  ручки  с
голубями на  конце.  Открытые  письма,  где  изображался  "путь  к  звезде",
завернула отдельно в  розовую  бумагу  и  заклеила  облаткой  с  незабудкой.
Напротив, она ненавидела  толстые  стеклянные,  словно  сытые,  чернильницы,
ненавидела  полосатые  транспаранты,  которые   всегда   кривились,   словно
насмехались, и свертки гофреной бумаги для абажуров, пышные  и  гордые.  Эти
вещи она прятала в самый дальний угол магазина.
     Анна Николаевна радовалась, когда продавались любимые ею  вещи.  Только
когда тот или другой  сорт  таких  вещей  подходил  к  концу,  она  начинала
тревожиться и отваживалась даже просить Каролину Густавовну поскорее сделать
новый запас. Однажды неожиданно  распродалась  партия  маленьких  весов  для
писем,  которые  шли  плохо  и  которые  Анна  Николаевна  полюбила  за   их
обездоленность; последнюю штуку продала вечером сама хозяйка и  не  захотела
выписывать их вновь. Анна Николаевна два дня после того проплакала. Когда же
продавались вещи нелюбимые, Анна Николаевна сердилась.  Когда  брали  целыми
дюжинами отвратительные тетради с синими  разводами  на  обертке  или  грубо
отпечатанные открытые письма с  портретами  актеров,  ей  казалось,  что  ее
любимцы оскорблены. Она в таких случаях так упорно отговаривала от  покупки,
что многие уходили из магазина, не купив ничего.
     Анна Николаевна была убеждена, что все вещи  в  магазине  ее  понимают.
Когда  она  перелистывала  дести  любимой  бумаги,  ее  листы  шуршали   так
приветливо. Когда она целовала  голубков  на  концах  ручек,  они  трепетали
своими деревянными крылышками.  В  тихие  зимние  дни,  когда  шел  снег  за
заиндевевшим окном с некрасивыми кругами от ламп, когда за целые часы  никто
не входил в магазин, она вела длинные беседы со всем, что стояло на  полках,
что лежало в ящиках  и  коробках.  Она  вслушивалась  в  безмолвную  речь  и
обменивалась улыбками  и  взглядами  со  знакомыми  предметами.  Таясь,  она
раскладывала на конторке свои любимые картинки - ангелов,  цветы,  египтян,-
рассказывала им сказки и слушала их рассказы. Иногда все вещи пели ей  хором
чуть слышную, убаюкивающую песню. Анна Николаевна заслушивалась ею до  того,
что входящие  покупатели  зло  усмехались,  думая,  что  разбудили  сонливую
приказчицу.
     Перед рождеством Анна Николаевна  переживала  тяжелые  дни.  Покупатели
являлись особенно часто.  Магазин  был  завален  грудой  картонажей,  ярких,
режущих глаза, безобразными хлопушками и золотыми рыбами в наскоро склеенных
коробках. На стенах развешивались отрывные календари  с  портретами  великих
людей. Было людно и неприютно. Но за лето Анна Николаевна  отдыхала  вполне.
Торговля почти прекращалась, нередко  день  проходил  без  копейки  выручки.
Хозяйка уезжала из Москвы на целые месяцы. В магазине было пыльно  и  душно,
но тихо. Анна Николаевна размещала повсюду свои любимые картинки, выставляла
в витринах на первое месго свои  любимые  карандаши,  ручки  и  резинки.  Из
цветной папиросной бумаги она вырезывала тонкие ленты и обвивала ими стертые
колонки шкапов. Она  громким  шепотом  разговаривала  со  своими  любимцами,
рассказывала им про свое детство, про свою мать и плакала. И  они,  казалось
ей, утешали ее. Так проходили месяцы и годы.
     Анна  Николаевна  и  не  думала,  что  в  ее  жизни  может   что-нибудь
измениться.  Но  однажды  осенью,  вернувшись  в  Москву  особенно  злой   и
сварливой, Каролина Густавовна объявила, что  будет  общий  счет  товара.  В
ближайшее воскресенье на дверь приклеили билетик с  надписью,  что  "сегодня
магазин закрыт". Анна Николаевна с  тоской  смотрела,  как  хозяйка  жирными
пальцами пересчитывала ее избранные декалькомани, такие  тонкие  и  изящные,
загибая края,  как  она  небрежно  швыряла  на  прилавок  заветные  ручки  с
голубками. В товарной книге, исписанной осторожным и бледным  почерком  Анны
Николаевны,  хозяйка  делала  грубые  отметки  с  росчерками  и  чернильными
брызгами. Каролина  Густавовна  недосчиталась  что-то  многого:  целых  стоп
бумаги, несколько гроссов карандашей и разных отдельных  вещей-стереоскопов,
увеличительных стекол, рамок. Анна Николаевна была убеждена, что  никогда  и
не видала их в магазине. Потом Каролина Густавовна высчитала, что выручка  с
каждым месяцем все уменьшается. Это она поставила на вид Анне  Николаевне  с
бранью, назвала ее воровкой и сказала, что более не нуждается в  ее  службе,
что отказывает ей от места.
     Анна Николаевна ушла в слезах, не посмев возразить ни  слова.  Дома  ей
пришлось, конечно, выслушать брань  и  от  тетки,  которая  то  называла  ее
дармоедкой, то грозила, что подаст в суд на немку и не  позволит  оскорблять
свою племянницу. Но Анну Николаевну не столько пугало, что она без места,  и
не  столько  мучила  несправедливость  Каролины  Густавовны,  сколько   была
невыносима разлука с любимыми вещами из магазина. Анна Николаевна  думала  о
рельефных ангелочках, качающихся на облаках,  о  головках  Марии  Стюарт,  о
бумаге со знаками рыб, о знакомых коробках и ящиках и рыдала без устали.  Ей
вспоминался предвечерний  час,  когда  уже  зажгли  лампы,  вспоминались  ее
безмолвные беседы с друзьями, чуть слышный хор, звучавший с полок,- и сердце
надрывалось от отчаянья. При  мысли,  что  ей  больше  никогда,  никогда  не
придется свидеться  со  своими  любимцами,  она  бросалась  ничком  на  свою
маленькую кровать и молила у бога смерти.
     Месяца через полтора тетке посчастливилось найти Анне Николаевне  новое
место, тоже в  писчебумажном  магазине,  нона  бойкой,  людной  улице.  Анна
Николаевна отправилась на свою новую должность со щемящей тоской. Кроме нее,
там служила еще одна барышня и молодой человек. Хозяин  тоже  большую  часть
дня проводил в магазине. Покупателей было много,  так  как  поблизости  было
несколько учебных заведений. Весь день приходилось быть  на  глазах  других,
подсмеивавшихся над  Анной  Николаевной  и  презиравших  ее.  Своих  прежних
любимцев она не нашла здесь. Все выписывалось через другие конторы от других
фабрикантов. Бумага, карандаши, перья-все казалось здесь не живым. А если  и
было несколько таких же вещей, как в  "Бемоли",  то  они  не  узнавали  Анны
Николаевны, и она напрасно, улучив минуту, им шептала их самые нежные имена.
     Единственной радостью для Анны Николаевны стало подходить  вечером,  на
пути домой, к окнам  своего  прежнего  магазина,  запиравшегося  позже.  Она
всматривалась сквозь запыленные стекла  в  знакомую  комнату.  За  прилавком
стояла новая продавщица, смазливая немочка с буклями на лбу.  Вместо  Федьки
был рослый парень лет пятнадцати. Покупатели выходили из  магазина,  смеясь:
им было весело. Но Анна Николаевна верила, что ее знакомые картинки, ручки и
тетрадки помнят ее и любят по-прежнему, и эта вера ее утешала.
     Долго Анна Николаевна  мечтала  о  том,  чтобы  войти  еще  раз  внутрь
магазина, посмотреть  опять  на  старые  шкафы  и  витрины,  показать  своим
любимцам, что и она помнит их. Несколько раз  она  давала  себе  слово,  что
сделает это сегодня,  и  все  не  решалась,  особенно  боясь  встретиться  с
хозяйкой. Но однажды вечером она увидела, что Каролина Густавовна  вышла  из
магазина, взяла извозчика и уехала. Это придало  Анне  Николаевне  смелости.
Она отворила дверь и вошла с замиранием сердца. Немочка, с буклями  на  лбу,
приготовила  было  очаровательную  улыбку,  но,  рассмотрев  покупательницу,
удовольствовалась легким наклонением головы.
     - Что вам угодно, мадемуазель?
     - Дайте мне... дайте писчей бумаги... десть... с рыбами.
     Немочка снисходительно улыбнулась, догадалась, что у нее спрашивают,  и
пошла к шкалу налево. Анна Николаевна с недоумением и тоской последовала  за
ней глазами. Прежде эта бумага хранилась в коробке с  золотым  бордюром.  Но
прежних коробок уже не было; вместо них  были  безобразные  черные  ящики  с
надписями: "  4-й 20 к.", "Министерская 40 к.". В  шкалах  на  первое  место
были выставлены стеклянные чернильницы. Груда гофреной бумаги  занимала  всю
нижнюю полку. Открытые письма с портретами актеров были в виде веера прибиты
там и сям к стенам. Все было передвинуто, перемещено, изменено.
     Немочка положила перед Анной  Николаевной  бумагу, спрашивая, та ли это.
Анна  Николаевна  с  жадностью взяла  в руки красивые листы, которые когда-то
умели отвечать на ее ласки; но теперь они были жестки, как мертвецы, и  также  
бледны. Она тоскливо оглянулась кругом: все было мертво, все было глухо и немо.
     - С вас тридцать пять копеек, мадемуазель.
     Даже цена была изменена! Анна Николаевна уплатила  деньги  и  вышла  на
холод,  сжимая  в  руках  свернутую  трубочкой  бумагу.  Октябрьский   ветер
пронизывал ее сквозь короткое обносившееся пальто. Свет фонарей  расплывался
большими пятнами в тумане. Было холодно и безнадежно.

О доблестях, о подвигах, о славе...

Warning: include(): http:// wrapper is disabled in the server configuration by allow_url_include=0 in /var/www/admin/www/ref.zeyn.ru/gdz/menu.php on line 50

Warning: include(http://ref.zeyn.ru/size.txt): failed to open stream: no suitable wrapper could be found in /var/www/admin/www/ref.zeyn.ru/gdz/menu.php on line 50

Warning: include(): Failed opening 'http://ref.zeyn.ru/size.txt' for inclusion (include_path='.:/usr/share/php:/usr/share/pear') in /var/www/admin/www/ref.zeyn.ru/gdz/menu.php on line 50
О доблестях, о подвигах, о славе
Я забывал на горестной земле,
Когда твое лицо в простой оправе
Перед мной сияло на столе.

Но час настал, и ты ушла из дому.
Я бросил в ночь заветное кольцо.
Ты отдала свою судьбу другому,
И я забыл прекрасное лицо.

Летели дни, крутясь проклятым роем...
Вино и страсть терзали жизнь мою...
И вспомнил я тебя пред аналоем,
И звал тебя, как молодость свою...

Я звал тебя, но ты не оглянулась,
Я слезы лил, но ты не снизошла.
Ты в синий плащ печально завернулась,
В сырую ночь ты из дому ушла.

Не знаю, где приют твоей гордыне
Ты, милая, ты, нежная, нашла...
Я крепко сплю, мне снится плащ твой синий,
В котором ты в сырую ночь ушла...

Уж не мечтать о нежности, о славе,
Все миновалось, молодость прошла!
Твое лицо в его простой оправе
Своей рукой убрал я со стола.

30 декабря 1908

Rambler's Top100
Copyright © ZeynWeb
Все материалы представлены исключительно для ознакомления. Ни создатели сайта, ни хостинг-провайдер, ни кто-либо еще не несут никакой ответственности за собранные здесь материалы. Все авторские права принадлежат их владельцам. Если владелец авторских прав не желает, чтобы его произведения были доступны через наш сайт, ему достаточно сообщить нам об этом.